профессор Томас Сас

Медикализация самоубийства

2011-09-02T03:10:00.000-07:00

В наши времена всем известно, что самоубийство — это медицинская проблема. Не так давно все знали, что суицид - проблема религиозная, а также проблема уголовного права. Лишенный способности критического осмысления, разум человека склонен впитывать ошибку и умножать ее. Великий американский юморист Джош Биллингс (Генри Уилер Шоу, 1818-1885) был прав, когда говорил: «проблема не в том, что люди чего-то не знают; проблема в том, что люди знают что-то настолько, что это уже неправда». В средние века Святой Августин и святой Фома Аквинский объявили, что каждый, кто преднамеренно лишает себя жизни, данной ему Творцом, проявил пренебрежение волей и властью Бога и виновен в смертном грехе. В современном мире «самоубийство» было объявлено преступлением. Преступление суицида было упразднено в Великобритании Актом о суицидах 1961 года – те, кому не удалось завершить попытку суицида, впредь не подлежали уголовному преследованию. После 1776 года США приняли английскую систему уголовных мер против самоубийц, однако суды в Америке никогда не прибегали к этим мерам. Тем не менее, еще в 1963 году попытка суицида была тяжким преступлением в шести американских штатах – Северной и Южной Дакоте, Нью-Джерси, Неваде, Оклахоме и Вашингтоне. Сегодня практически каждый «знает», что самоубийство – это психическое заболевание, подтверждая тем самым мудрость наблюдения Иоганна Вольфганга фон Гете (1749 - 1832): «В газетах и энциклопедиях, в школах и университетах, ошибочное [мнение] всегда на поверхности, ему уютно и привольно оттого, что на его стороне большинство».
Поскольку медикализация подчинила себе наше осмысление любого рода людских проблем, мы связываем понятие «самоубийство» с понятием «профилактика», тем самым подразумевая утверждение, для которого нет доказательств - а именно, что самоубийство представляет собой «медицинскую проблему». Мы предотвращаем заболевания, но запрещаем преступления. Болезнь предотвращают, а не запрещают, даже тогда, когда для этого используются полномочия, предоставленные государством, как в случае с прививками. Вождение автомобиля в нетрезвом состоянии – это преступление, несмотря на то, что цель закона – предотвращать аварии, совершаемые пьяными водителями.
Предотвращение самоубийств следует называть «запретом самоубийств». Почему это важно? Потому что самоубийство – это деяние (то, что совершают), а не болезнь (то, что переносят). И потому что основной инструмент государства – это принуждение, а не терапия. Превентивные меры нацелены на то, чтобы нежелательные события не происходили. Запреты – на то, чтобы люди не участвовали в разновидностях поведения, признанных опасными для них самих или окружающих. Разница между этими двумя способами воздействовать на поведение человека или контролировать его, иллюстрируется разницей между «войной против рака» и «войной с наркотиками». Первую ведут с помощью денег и медицинской технологии, вторую – используя законы и тюрьмы.
Психиатрический взгляд на жизнь начал проявляться в «духе времени» современной Западной культуры в девятнадцатом веке и сформировался в ней окончательно в 1880-х, с появлением на сцене Фрейда. Его влияние состояло главным образом в успешной выработке и популяризации языка психопатологии и психотерапии. В 1939 году, в год его смерти, [известный американский поэт] Уистен Оден составил исключительно проницательную эпитафию: “. . . Хотя он часто был неправ, и иногда абсурден, / для нас он впредь не человек / но целый климат мнений, / в котором проводим мы наши непохожие жизни.”

“психическое заболевание” и утрата доверия

Люди знают, что повседневный язык преломляет общественные реалии согласно господствующим культурным верованиям, но практически не испытывают этого на себе. До тех пор, пока человек не попал в государственную систему психиатрического контроля, он едва ли поймет, как она в действительности работает, и какие угрозы фундаментальным правам человека она представляет. Как только человек становится «потребителем услуг в сфере охраны психического здоровья», он считается достойным доверия лишь постольку, поскольку он восхваляет систему. Когда он критикует ее, его отвергают в качестве индивида, не понимающего своего собственного болезненного состояния. (Критик психиатрии, не являющийся потребителем психиатрических услуг, скорее всего, также будет отвергнут).
Сегодня предотвращение суицидов – это широкомасштабное бюрократическое полицейско-психиатрическое предприятие.

С точки зрения юриста и психиатра, это медицинское лечение. С точки зрения предполагаемого самоубийцы, это лишение свободы. Нижеследующий отрывок из письма, полученного мной по электронной почте, представляет типичный пример «вмешательства с целью предотвратить суицид», представленный с точки зрения индивида, подвергшегося «профилактике»:

«Я – докторант по психологии… я был подавлен, и в поисках поддержки позвонил родителям и сообщил им о том, что чувствую склонность к суициду. Соответственно, они позвонили в полицию. Полицейские, приехав ко мне домой, надели на меня наручники и отвезли в местный «психиатрический центр».

После многочасового ожидания докторанта – который теперь назывался «пациент» - «обследовали». Психиатр «...поговорила со мной около 10 минут и решила, что в «моих лучших интересах» будет поместить меня в психиатрический стационар. Я, разумеется, протестовал, считая, что оторвать меня от повседневной жизни означает причинить больше вреда, чем пользы. Она, однако, не выразила сочувствия… спустя пять дней меня, наконец, выпустили. Я могу утверждать, что не получил пользы от нахождения в психиатрическом отделении. Я подавлен сегодня еще сильнее, чем до госпитализации, пережив шок от своего столкновения с системой оказания психиатрической помощи».

Руководители системы образования отрицают действительные последствия практики предотвращения суицидов в колледжах и университетах, и продолжают настаивать на закреплении медикализованной лжи.
Столкнувшись с тремя суицидами на протяжении нескольких месяцев, президент Корнелльского университета Дэвид Джэй. Скортон упивается собственными пошлостями: «В кампусе и вне его, среди молодых людей разразилась эпидемия самоубийств … Как отец, преподаватель, врач и президент университета, где мы недавно пережили кошмар многочисленных суицидов, я издавна был озабочен этим кризисом в национальной защите общественного здоровья».
Каждая отдельная смерть это кризис для семьи, которой она коснулась. Однако три смерти или тридцать смертей не составляют «эпидемию» или «национальный кризис защиты общественного здоровья» в стране с населением 300 миллионов человек
«Что же теперь?», - вопрошает Скортон. И отвечает: «Нам потребуется больше исследований в области факторов, ведущих к суицидам среди этой возрастной группы, а также и того, как выявить находящихся в наиболее рискованном состоянии… студенты должны знать, что обратиться за помощью – это умная идея».
Это ложь. Студент колледжа, доверяющий сотрудникам службы психического здоровья в своем учреждении, введен в заблуждение. Психиатр, психолог или социальный работник, нанятые колледжем, служат интересам колледжа, а не интересам студента.
Студент, обратившийся за помощью к такому «профессионалу», скорее окажется в ловушке и станет жертвой, чем укрепится в своих силах и получит помощь.
Так что же остается делать родителям юных взрослых, борющихся с рисками, присущими этому периоду жизни, чтобы защитить их? Они могут избегать обозначения своих детей в качестве «душевнобольных», просветить их о подлинной функции службы психического здоровья в школах, и таким образом оградить их от подобной «заботы».
И они могут продолжать исполнять свои родительские обязанности в отношении почти взрослых детей, проявляя свою любовь тем, чтобы выслушивать их, давать советы и поддерживать их в этой борьбе.

источник

Химические смирительные рубахи для детей

2011-07-05T03:04:00.000-07:00

Группа врачей, написавших статью для февральского выпуска Journal of the American Medical Association, сообщила о том, что назначение психотропных средств дошкольникам «драматически увеличилось за период с 1991 по 1995 годы». В конце этого периода назначение риталина, прозака и других так называемых «психотропных лекарств» получали вдвое больше детей в возрасте от 2 до 4 лет, чем в начале. В своей передовице «Нью-Йорк Таймс» цитирует экспертов, назвавших эти данные «крайне удивительными». Они, однако, не более удивительны, чем открытие того факта, что лиса в курятнике из известной пословицы по-прежнему таскает цыплят.
В статье, опубликованной в январе 1957 года – на заре «новой психиатрической революции» – я заявил, что психиатрические препараты – это «химические смирительные рубахи», контролирующие, но не излечивающие людей, которых некоторые своекорыстно называют «пациентами».
В своей последней (майской) колонке я описал бушевавшую в XIX веке эпидемию психического заболевания под названием «мастурбационное безумие».
В этой статье я опишу современную эпидемию психического заболевания под названием «синдром дефицита внимания с гиперактивностью».
Чтобы оценить размах невежества, за счет которого существуют эти так называемые диагнозы, требуется внести ясность в отношении различий между понятиями «диагноз» и «заболевание».

Диагнозы – это не заболевания

Словарь Уэбстер определяет диагноз как «искусство определения заболевания исходя их его признаков и симптомов». Согласно Оксфордскому словарю английского языка, диагноз – это «установление природы болезненного состояния, а также [формально изложенное] мнение, вытекающее из такого исследования».
Понятие «диагноз» зависит от понятия «заболевание». Диагноз – это название болезни, точно так же как violet [фиалка – прим. перев.] – название цветка. Например, слово «диабет» обозначает разновидность ненормального метаболизма глюкозы. Заболевание как патология тела – заболевание в буквальном смысле – это ненормальный обмен веществ, а диагноз – «диабет» - его название. Телесную патологию диагностируют, обнаруживая отклонения (поражения) в телах или частях тел. Болезнь как патология тела может быть бессимптомной, и изменение нозологии (классификации заболеваний) может изменить название, но не реальность телесной патологии как заболевания. Если упустить из виду, что болезни – это природные явления, а диагнозы – это артефакты, созданные людьми, мы утратим возможность понимать использование понятия «диагноз» и злоупотребление им.
Манипулировать вещами трудно, порой невозможно. Манипулировать названиями легко, и мы делаем это постоянно. Violet может быть названием цветка, обозначением цвета [фиолетовый- прим. перев.] , женским именем или названием улицы. Сходным образом, термин, напоминающий заболевание, может быть обозначением телесного недомогания, неполадки в автомобиле, сбоя в компьютере, экономической системе или поведении отдельного человека или группы людей. Мы не можем различать буквальный и переносные смыслы слова «болезнь», если не установим его основное значение, согласимся с тем, что оно является буквальным, а все остальные его применения будем стать переносными значениями или фигурами речи.
В соответствии с традиционной медицинской практикой, я рассматриваю в качестве основного значения слова «болезнь» телесное повреждение, понимаемое так, что это включает не только структурное повреждение, но и отклонения от нормальной физиологии, такие как повышенное кровяное давление или пониженное содержание красных кровяных клеток. Если применять это определение, то слово «диагноз», используемое буквально, относится к болезни и называет ее. А используемое в переносном смысле – относится к не-болезни и называет не-болезнь.
Определяя диагноз как мнение, Оксфордский словарь признает, что слово «диагноз» описывает суждение. Как правило, процесс диагностирования болезни начинается с самого пациента. Ему больно, его лихорадит или он испытывает сильную усталость, и он решает, что заболел. Если он жалуется на тело, то его жалоба в медицинском смысле представляет собой симптом, - медицинский термин, указывающий на то, что переживания пациента являются проявлениями болезни. Следует помнить, что симптом может указывать на присутствие действительного заболевания, а может и не указывать. Является ли симптом проявлением болезни, зависит от того, подтверждают ли это объективные данные, например, основанные на лабораторных анализах или исследовании образца ткани полученного с помощью биопсии. В отличие от так называемого «клинического диагноза», «патологический диагноз» целиком основывается на объективных – исторических, морфологических, химических, серологических, радиологических и других физико-химических данных. Исторически, научная медицина, в отличие от клинической медицины, опиралась на посмертное исследование тела. В современной медицине она все больше опирается на прижизненные научные исследования ненормального функционирования тела.

Диагностика заболевания: Cui Bono?

В отличие от заболеваний тела, психические заболевания диагностируют, обнаруживая у людей нежелательное поведение или приписывая им таковое. Телесные заболевания, например, рак или диабет, обнаруживают в теле. Психические болезни — например, клептоманию или шизофрению — в социальном контексте. Диагноз психического заболевания подтверждает его собственный статус болезни. Болезнь как психопатология не может быть бессимптомной, и изменение нозологии способно превратить болезнь в не-болезнь и наоборот (например, гомосексуализм — в гражданское право, а курение — в злоупотребление веществом). Психические заболевания — это диагнозы, а не болезни. Соответственно, психиатрические диагнозы (каким бы образом они ни были созданы) — это по определению психические болезни (или «расстройства», если прибегнуть к излюбленной словесной уловке профессионалов психиатрического здравоохранения). Чтобы понять скорее тактическое, чем описательное, употребление таких слов как «больной» и «пациент», нам следует, вслед за Цицероном, задаться вопросом Cui Bono?
(Кому выгодно?). Важность постановки (прежде всего — перед самим собой) этого вопроса Цицерон объяснял следующим образом: «Рассматривая дело, [знаменитый судья Луций Кассий] неизменно задавался вопросом: кто извлек из этого выгоду? Людская природа такова, что никто не пойдет на преступление, не надеясь что-то на этом приобрести». Mutatis Mutandis, [Внеся необходимые изменения (лат.) - прим. перев. ] никто не заявит, что он или кто-то другой болен, не имея надежды на какую-то пользу [от такого заявления]. Блага, которые индивид получает от такого утверждения, варьируются от получения медицинской помощи самому себе до оправдания принудительного контроля над Другим за счет того, что принуждение определяют как «помощь». Вот свидетельства этому.

Болезнь мастурбации поражала главным образом детей. Точно также — болезнь гиперактивности.
Заболевание мастурбацией причиняло страдания родителям, учителям, и другим взрослым, но не тем, кого назначили в пациенты.
Заболевание гиперактивностью причиняет страдание и не причиняет страданий тем же самым группам людей соответственно.
Заболевание мастурбацией лечили с помощью механических ограничений, насильно накладываемых на тела детей.
Заболевание гиперактивностью лечат с помощью химических ограничений, принудительно вводимых в организм ребенка.
Болезнь мастурбации была излюбленным диагнозом врачей и родителей, имевших место с проблемными детьми в XIX веке.
Расстройство дефицита внимания с гиперактивностью — любимый диагноз врачей и родителей, имеющих место с проблемными детьми сегодня.
Как я подчеркивал, верование в мастурбационное безумие отнюдь не было невинной ошибкой. Не является ею и вера в СДВГ. Каждое из этих верований — проявление беспокойства взрослых по поводу определенной деятельности детского периода и их усилий поставить под контроль эти действия или искоренить их, дабы восстановить свой комфорт, а также стремления медицинской профессии диагностировать тревожащие виды детского поведения, оправдывая тем самым усмирение детей с помощью препаратов, объявленных терапевтическими.

В прежние времена шарлатаны предлагали поддельные лекарства для настоящих заболеваний. Сегодня они предлагают действительные лечебные меры для поддельных болезней.

Впервые опубликовано:

Szasz T., Chemical Straightjackets for Children. Ideas on Liberty, 50: 38-39 (July), 2000

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

Позор медицины: прославляя принуждение

2011-06-17T05:59:00.000-07:00

Впервые опубликовано в

The Freeman, March 2011 • Volume: 61 • Issue: 2 •

“Принуждение — это субъективный ответ на определенное вмешательство. Оно считается достойной сожаления, но необходимой частью заботы о людях с психиатрическими заболеваниями”.
Это определение санкционированного государством принудительного контроля невиновных людей, именуемых психически больными, со стороны людей, именуемых психиатрами, предложено Джилсом Ньютон-Хоузом (Giles Newton-Howes), заслуженным старшим преподавателем Департамента психологической медицины в лондонском Империал-колледже, а также консультирующим психиатром Совета по здравоохранению района Хокс Бэй в Напиере, Новая Зеландия, в передовой статье июньского выпуска за 2010 год журнала «The Psychiatrist», издаваемого Королевским колледжем психиатров Великобритании

В современном английском языке слово «принуждение» имеет ясное и непротиворечивое значение. Словарь «Мерриэм-Уэбстер» определяет его как «акт, процесс или власть принуждать;... <обязательство, полученное под принуждением, не является действительным> . . . синонимы: выкручивание рук, давление, понуждение, сила... . . .; близкие антонимы: согласие, одобрение, позволение.” Очевидно, что принуждение не является «субъективным ответом» притесняемого индивида; это объективное, поддающееся наблюдению действие со стороны притеснителя.
Согласно авторитетному Юридическому словарю Блэка (Black’s Law Dictionary), отношения между психиатром в больнице и пациентом очевидно представляют собой принуждение: «ПРИНУЖДЕНИЕ. Понуждение; ограничение; побуждение применением силы».

Современные, просвещенные нейронауками практические психиатры, хвастают своей любовью к власти, которой они наделены в отношении своих пленников.

В своей книге «Weekends at Bellevue», Джули Холлэнд (Julie Holland) поясняет:

Почему я так привязана к этой группе пациентов? Безумие меня всегда завораживало. ... И теперь я — врач, ответственный за приемный покой в больнице Беллевю . . . я руковожу двумя пятнадцатичасовыми ночными сменами в субботу и воскресенье. Меня называют «врач по выходным». Для меня это просто психиатрический рок-н-ролл, мой концерт в субботу вечером... [полиция доставляет заключенного, который проходит детоксикацию после метадона] Я захожу внутрь поговорить с Нэнси [медсестрой]. Коп хочет решить вопрос. Заключенный хочет метадона. Похоже, нам следует извлечь из ситуации то, что возможно. Мы решаем сделать нечто такое, что нарушит абсолютно все правила. Больше я не поступала так ни до, ни после: я говорю пациенту, что мы сделаем ему инъекцию метадона, и ввожу торазин (аминазин — прим. перев.) Иногда цель оправдывает средства немедленно. Он затихает, полицейский счастлив, они уезжают, а мы можем продолжать ночное дежурство.

Разумеется, санкционированный государством принудительный контроль группы невиновных людей со стороны другой группы, которая уполномочена их контролировать, стар как мир. Прототип такого контроля мы называем «рабство». Опираясь на религиозные и философские авторитеты, сторонники таких систем институционального господства и подчинения всегда ощущали моральное превосходство по отношению к тем, кто отвергал их доводы и выступал против их власти. Сегодня система, основанная на тех же самых вековых оправданиях, называется «психиатрия». Я называю ее «психиатрическое рабство».

“Если не считать рабство злом, - сказал Авраам Линкольн, - то зла вообще нет. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо думал или чувствовал иначе». Рабство — это зло потому, что оно наделяет одну группу людей властью лишать другую группу людей свободы на основании того, кто они такие, а не того, что они делают. Когда я рос в послевоенной Венгрии, после Первой мировой войны, о Линкольне мне было известно очень немногое. Однако интуитивно я понимал, что если господство со стороны психиатра над душевнобольным не является злом — то зла нет вообще. Я не помню, чтобы когда-либо чувствовал или думал иначе.

Зло. Однако, необходимое.

Спустя несколько десятилетий я узнал больше о сложных, запутанных и противоречащих друг другу воззрениях Линкольна на рабство, а также о непоследовательной страстной приверженности либералов принципу личного самоопределения как опоры индивидуальной свободы ― и их склонности отводить взор от психиатрического рабства ― как неотъемлемой части общественно-политического устройства современных западных обществ.

В 1999 году в редакционной статье в «British Medical Journal» было размещено следующее предупреждение: “Возрастающее на них [психиатров] давление с требованием предоставить обществу защиту, пожалуй, было неизбежно, учитывая усиление биопсихомедицинской парадигмы в качестве объяснений тяготам существования в современном западном обществе. Психиатры сыграли свою роль в том, чтобы стяжать власть объяснять, классифицировать, управлять и делать прогнозы в таких ситуациях, когда недвусмысленно определенное заболевание (вероятно, единственное четкое обоснование для этого) отсутствовало.”

Такие предупреждения не остановили психиатров от бесстыдных заявлений о природе психиатрии как действительной отрасли медицины. В редакционной статье в сентябрьском выпуске «Current Psychiatry» за 2010 год, озаглавленной “Интегрируя психиатрию с другими медицинскими специальностями», психиатр Генри Насралла, профессор психиатрии в университете колледжа медицины Цинциннати, (моей альма- матер), пишет следующее: “Будучи специальностью, имеющей дело с расстройствами мозга, психиатрия сегодня куда теснее связана с другими медицинскими и хирургическими специальностями, чем в прошлом. Психиатрия больше не рассматривается как «иная» дисциплина. . . .” Где возмущение этой бесстыдной ложью? Его нет.

Забытые нарушения прав человека

Попрание прав человека рабством, колониальной системой, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо задокументированы. Случайные сообщения о нарушениях прав человека психиатрией изобилуют на страницах газет и журналов. Их быстро забывают, как отдельные «злоупотребления», исключение из правила. Более 50 лет назад я поставил себе задачу — не дать профессии и обществу забыть о том, что психиатрия — притеснение пациента психиатром, сегодня оправдываемое освобождением пациента от заболевания, которое лишает его свободы и ответственности — принадлежит к тому же самому пантеону притеснений, что и рабство, колониализм, инквизиция, национал-социализм, интернационал-социализм (коммунизм), и те институты принудительного улучшения человечества, которые еще не изобретены.

Шестьдесят лет тому назад, когда я был молод, роль «принудительного спасителя», присущая психиатру, вызывала у него обеспокоенность. Сейчас, когда я стар, он гордится ею. Вот, на мой взгляд, общий итог «прогресса», достигнутого современной, «научной психиатрией». Согласно устрашающему трюизму, история учит нас тому, что она ничему нас не учит. “Защищаться от коррупции и тирании нужно до того, как она завладела нами. Лучше не пускать волка в овчарню, чем рассчитывать на то, что удастся выдрать ему зубы и когти после того, как он туда залез”. - утверждал Томас Джефферсон в 1782 году

Но этот волк никуда не лезет. Он неотъемлем от природы человека, и его нам нужно изгонять из наших собственных душ, раз за разом.

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

Без смысла: был ли замысел у массового убийцы в Тусконе?

2011-06-13T09:58:00.000-07:00

Желают ли люди знать, почему молодой человек по имени Джаред Ли Лофнер совершил 8 января 2011 года массовое убийство в Тусконе, Аризона? Я думаю, нет. Политики, психиатры, авторитетные деятели и пресса в один голос утверждают, что поступок Лофнера - это «бессмысленное» проявление психического заболевания. Верование в то, что несуществующая «психическая болезнь» вызывает массовое убийство, сродни детской вере в Деда Мороза. Оно ложное, но утешает верующих. Великий французский писатель Мишель Монтень (1533-1592) проницательно отмечал: «Ни во что не веруют столь же твердо, как в то, о чем практически ничего неизвестно».

Незадолго до своей расстрельной вылазки Лофнер изготовил видеозапись, которую он озаглавил «Мои последние мысли». В ней он говорит следующее: «Всем людям нужен сон. Джаред Лофнер – человек. Следовательно, Джареду Лофнеру нужен сон». Утром, перед тем как устроить расстрел, он разместил у себя в MySpace сообщение, подтверждающее, что у него имелось ощущение, будто «веревочка довилась до конца», и решение покончить с жизнью: «До свидания. Дорогие друзья… пожалуйста, не сердитесь на меня».

“Война суть продолжение политики иным средствами”, - говорил прусский генерал Карл фон Клаузевиц (1780-1831). Я полагаю, что массовое убийство, такое как поступок Лофнера, - это продолжение самоубийства иными средствами. Иногда такой поступок называют «самоубийство по доверенности (чужими руками)» или «самоубийство с помощью копов».

Лофнер, если цитировать его метафору, «отошел ко сну». То же самое предстоит и нам, если мы предпочтем уверовать, будто его разрушительные и саморазрушительные действия – бессмысленный «продукт психического заболевания», а не результат запланированного, «осмысленного» решения.
Вторая точка зрения сегодня непопулярна и неприемлема, потому что признает за Лофнером причастность к человеческому роду и свободную волю – именно те качества, которые психиатры, при пособничестве и подстрекательстве системы уголовного правосудия, стремятся отнять у индивидов, которых они объявляют «сумасшедшими». Этот медикализованный подход к определенным проступкам – как правило, тем преступлениям, которые особенно сильно шокируют публику – по причинам, которые я неоднократно излагал ранее, широко принят в нашем обществе, и его разделяют как правые, так и левые.

В нормальной ситуации мы выводим мотивы для поступка из его последствий. Для Лофнера одним из последствий его поступка стало то, что его жизнь закончена, – если не биологически, то по меньшей мере социально. Лофнер хорошо осознавал свою неудачу в переходе от детства к жизни взрослого. После нескольких лет бесплодных терзаний, он решил подвести свою жизнь к драматическому концу. Он совершил массовое убийство и дал уничтожить себя обществу, которое, по его мнению, не позволило ему преуспеть.

Подобно любому иному поступку, преступление Лофнера не было чем-то бессмысленным, если мы готовы мысленно поставить себя на его место. Разумеется, смысла у него нет, если мы к этому не готовы, предпочитаем отрицать личность у такого действующего лица, и априорно отвергаем у него наличие свободной воли, приписывая его действия не личному решению, а «психическому заболеванию».

Преступление предполагается; безумие утверждают с уверенностью

Все, что мы знаем о Лофнере достоверно – это личность стрелявшего. Почему он совершил это преступление, нам неизвестно. Тем не менее, в соответствии с ритуалом, комментаторы называют Лофнера «предполагаемым стрелком», в то же самое время уверенно заявляя, что он безумный, сумасшедший, лунатик, психически больной, шизофреник. Бывший вице-президент Дик Чейни заявил «Эн-Би-Си ньюс»: «Нам следует проявлять осторожность в предположениях, будто остальное общество, или политический класс, несет ответственность за то, что произошло, в то время как на самом деле это был обезумевший, сумасшедший индивид, совершивший преступление».

Э. Фуллер Тори, признанный эксперт по убийцам-шизофреникам, соглашается с этим взглядом. Он называет Лофнера «Предполагаемым стрелком» и утверждает, что «Сообщают о наличии у него симптомов, связанных с шизофренией… он практически точно был глубоко психически болен, но не получал лечения …. Эти трагедии являются неизбежным результатом пяти десятилетий провальной политики в области психического здравоохранения”.

В глазах Торри, проблема состоит в том, что граждане имеют свободу совершать преступления, а затем расплачиваться за содеянное, а решение для нее заключается в усилении традиционной право-психиатрической практики лишать свободы невиновных граждан и называть это «госпитализацией», «лечением» и даже «предотвращением самоубийств и преступлений».
Он пишет: «Выход из этой ситуации очевиден: обеспечить, чтобы индивиды с серьезными психическими расстройствами получали лечение. Ошибка состояла не в том, чтобы опустошить больницы нации, а в игнорировании потребностей освобожденных пациентов в лечении… окружающие не знают, что они больны, и что закон должен требовать от них получать амбулаторное лечение, включая препараты и консультирование… если же они не подчиняются предписанному судом лечебному плану, они могут и должны быть недобровольно помещены в больницу».

Напротив, Эшли Фигэроа, (Ashley Figueroa), бывшая подружка Лофнера, [не считает Лофнера душевнобольным.] Она сообщила «Эй-Би-Си ньюс», что вспоминает Лофнера как «наркомана, злившегося на правительство… думаю, что он все время притворялся [когда изображал гнев и раздраженность]… думаю, что он все это спланировал заранее». Автор, пишущий для Salon.com, добавляет: “Фигэроа не врач, и эти утверждения противоречат мнению наиболее авторитетных специалистов в области психиатрии». (Доктор Э. Фуллер Тори заявил в интервью Salon, что Лофнер выглядит как «случай параноидной шизофрении из учебника»).

Воистину так, Фигэроа не «врач». Что ж, требуется ли нам медицинская степень для того, чтобы объявить шизофреником индивида, которого мы ни разу не видели лично? А тот факт, что Фигэроа лично знала Лофнера и поддерживала с ним действительные межличностные отношения, и в самом деле ничего не значит?

Властям, как в Аризоне, так и на национальном уровне, не понадобилось много времени, чтобы, следуя совету Торри “лечить будущих шизофреников-убийц”, приступить к ограничению свобод для всех американцев. 15 января 2011, спустя ровно неделю после массового расстрела, совершенного Лофнером, одна из его жертв, 63-летний Эрик Фуллер, ветеран боевых действий, посетил телевизионный форум, посвященный “помощи в лечении со стороны общества”. В рамках дискуссии, он сердито выкрикнул оппоненту: “Ты – покойник”. Слова Фуллера истолковали как угрозу, и его немедленно подвергли недобровольной психиатрической госпитализации для экспертного освидетельствования. Согласно “Си-Би-Эс ньюс”, “[представитель по связям с прессой шерифа округа Пима Джейсон] Огэн заявил, что именно больница решит, когда Фуллера можно будет освободить”.

Затем война со словами продолжилась в Конгрессе. До тусконского расстрела республиканцы, выступая против программы медицинской реформы Барака Обамы, называли этот законопроект “убийством рабочих мест” (job killing). В течение суток фраза исчезла из политического словаря – ее вытеснили “разрушение труда” и другие метафоры. Обозреватель “Вашингтон пост” Дана Милбэнк высказал глупую похвалу этому образцу семантической хирургии: “[Спикер палаты представителей Джон] Бёхнер в двух заявлениях на своей веб-странице опустил фразу “убийство работы” и заменил ее на “сокрушение работы” и “разрушение работы”. Лидер большинства в Палате представителей Эрик Кантор... не позволил слову на “k” [killing, то есть "убийство" - прим. перев.] сорваться с языка на пресс-конференции во вторник… Новое республиканское большинство в целом продемонстрировало навык, которых не доставало руководству республиканцев на протяжении последних двух лет: самоконтроль”.

Преданные идее, будто у нас в Америке имеются два типа нарушителей закона – здравомыслящие и сумасшедшие – мы неспособны посмотреть на людские проблемы, которые мы называем “психические заболевания”. Но, дабы не расстраиваться, мы всегда властны что-то подправить у себя в словаре.

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

О неправомерности «психиатрической библии»

2010-12-03T07:38:00.000-08:00

“Эксперты по психическому здоровью задаются вопросом, останется ли нормальным хоть кто-нибудь». Так выглядит заголовок сообщения агентства «Рейтер» от 27 июля этого года. «Эксперты» предупреждают, что пятая версия Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM), публикация которой ожидается в 2013 году, «может означать, что вскоре в качестве нормального не будут признавать никого… многие люди, которых прежде считали вполне здоровыми, в будущем будут признаны больными».
Что ж, это не новость. Более двухсот лет тому назад Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749-1832) предупреждал: «Я верю, что в конце концов гуманизм победит, но боюсь, что к этому времени мир превратится в большую больницу, в которой каждый человек будет служить сиделкой кому-то ещё».

Кроме того, Гёте предвидел нравственную пустоту «гуманитарной науки», на которой будет строиться такая терапевтическая тирания: «Я бы ни за что не осознал, насколько люди ничтожны, и как мало их заботят истинно высокие цели, если бы не испытал их в собственных научных исследованиях. Так я увидел, что в большинстве своем они заботятся о науке лишь в той степени, в которой она может прокормить их, и что они будут поклоняться ошибке, если таковая сулит им пропитание».

Глубина, до которой с готовностью опускаются такие люди при условии, что поклонение ошибке приносит славу и удачу, стала очевидна в двадцатом веке.

Великий бразильский писатель и драматург Хоакин Мариа Мачадо де Ассис (1839–1908), создал донаучную литературную сатиру на темное искусство психиатрического диагноза и движущие им влечения: жажду контролировать собратьев и ненасытное тщеславие дутого эксперта. Его короткий рассказ “O alienista” (1882, “Психиатр”) - это сказка о знаменитом враче, вышедшем на пенсию и уехавшем в маленький городок, чтобы продолжить научное исследование человеческого разума. Он обнаруживает безумие у всё большего и большего числа горожан, так что каждого из них требуется поместить в организованное им психиатрическое заведение. В конце концов, он в одиночестве остается на свободе. В то самое время, когда современная психиатрия приобретала статус полноправной медицинской специальности, Мачадо де Ассис распознал и разоблачил антинаучно-садистский характер, неотъемлемо ей присущий.

Французскому драматургу Жюлю Ромену (Jules Romains, (1885–1972)) осталось только привлечь общественное внимание к развращению медицины политической властью. “Для меня - дело принципа, - заявляет его герой Доктор Стук (1923), - рассматривать все население как наших пациентов... “Здоровье” - это слово, которое мы также могли бы вычеркнуть из наших словарей. … Если все обдумать, Вас поразит, насколько оно связано с восхитительным понятием “нация в военной форме” - понятием, в котором наши современные государства черпают свою силу”.

Зигмунд Фрейд (1856–1939) также сыграл важную роль в том, чтобы убедить людей в том, что здоровье - это ненормальное состояние. В этом смысле показательна старая шутка: “Если пациент пришел прежде назначенного времени, он нервозен, если пришел вовремя – он навязчиво-компульсивен, а если опоздал – враждебен”.

Отдельные психиатрические диагнозы не избежали профессиональной критики. Стремясь создать себе известность в качестве психиатров, “критики” отрицают тот или иной диагноз (например, гомосексуальность) или “чрезмерное диагностирование” (СДВГ), однако продолжают почитать Американскую психиатрическую ассоциацию (АПА) в качестве научной организации, а различные перевоплощения DSM – в качестве уважаемых правоустанавдивающих документов. Это нечестно. DSM ставит нас перед вызовом - лишить АПА и DSM правомерности в качестве источников ложной экспертизы, а не отвлекать внимание от их фундаментально ложного характера засчет высмеивания того или иного “диагноза” и попыток добиться его исключения из волшебного списка.

Я настойчиво отрицал такой избирательный подход. В своей статье “Миф душевной болезни”, обнародованной в 1960-м году, а затем в книге, выпущенной спустя год под этим же названием, я недвусмысленно изложил свою точку зрения. Я предложил рассматривать явления, которые принято называть “психическими заболеваниями”, в качестве таких разновидностей поведения, которые мешают окружающим (а иногда самому человеку); отвергнуть взгляд на “психически больных” как на беспомощные жертвы патобиологических событий, которые ими не контролируются; и отказаться участвовать в принудительных психиатрических практиках как несовместимых с основополагающими моральными ценностями свободного общества. Иными словами, я отверг власть Американской психиатрической ассоциации в качестве правоустанавливающей организации, а DSM – в качестве правоустанавливающего документа. Я считаю, что требуется никак не меньше, чтобы восполнить ущерб, нанесенный последовательными переизданиями “психиатрической библии”.

Утверждение политической властью.

Однако времена изменились. Пятьдесят лет назад имело смысл настаивать на том, что “психические болезни” - это не заболевания. Сегодня это смысла не имеет. Профессиональные дебаты о том, что составляет психическое заболевание, а что – нет, сменились судебно-политическими постановлениями на этот счет. Противоречие в вопросе о том, какова природа так называемых психических заболеваний/расстройств, решено носителями политической власти: они постановили, что “психическое заболевание - такая же болезнь, как и любая другая”. Политическая власть и профессиональное своекорыстие объединили усилия в том, чтобы превратить ложные верования в лгущие факты: “Психическое заболевание можно точно диагностировать и успешно лечить, точно также, как это происходит с физическим заболеванием” (Президент Уильям Клинтон, 1999) “Точно также, как расстройства могут произойти с сердцем, почками и печенью, также они могут произойти и с мозгом” (Генеральный хирург Дэвид Сэтчер, 1999).

Заявление о том, что “психические заболевания педставляют собой диагностируемые расстройства мозга” не основаны ни на каких научных исследованиях. Они опираются на обман и, пожалуй, самообман. Мое утверждение о том, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, также не опирается на научные исследования. Оно опирается на научно-материалистическое определение болезни как структурного или функционального изменения клеток, тканей или органов - которым пользуется специалист по патологии.
Если принять это определение заболевания, из него следует, что психическое заболевание – это фигура речи, и утверждать такой взгляд означает утверждать аналитическую истину, не поддающуюся эмпирической фальсификации.

На протяжени столетий теократические государства исполняло власть и использовало силу во имя Бога. Основатели стремились оградить американский народ от религиозной тирании государства. Они не предвидели, и не могли предвидеть того, что однажды медицина станет религией, и что союз между медициной и государством станет угрожать личной свободе и ответственности точно так же, как им угрожал союз между церковью и государством.

Основатели столкнулись с вызовом – отделить исцеление душ священниками от контроля над людьми со стороны политиков. Сегодня терапевтическое государство исполняет власть и применяет силу во имя здоровья. Перед нами стоит вызов отделить договорное лечение пациентов врачами от принудительного контроля со стороны агентов государства, претендующих на роль целителей.

Когда психиатрия была в младенческом возрасте, вера в то, что все человеческие “неадекватности” - это проявления заболеваний мозга, составляла наивную ошибку. Когда психиатрия вступила в зрелый возраст, эта ошибка стала достоверной научной теорией, составляющей оправдание для мощной идеологии а также институтов власти, на неё опирающихся. Сегодня, в своей старости, психиатрия представляет собой обман и самообман – принуждение, замаскированное под объективную науку “медицинский диагноз” и великодушную помощь (“медицинское лечение”). В результате, если перефразировать Оруэлла, говорить правду становится “революционным актом”.

Впервые опубликовано:
"FREEMAN"• December 2010 • Vol. 60/Issue 10

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора

Вызывается ли преступление безумием?

2010-11-19T04:35:00.000-08:00

Томас Сас

«Сумасшедший - этот не тот, кто потерял разум. Сумасшедший — это тот, кто потерял все, кроме разума»

Джилберт Честертон

На протяжении трех столетий мы избегали рассматривать истину о людском отчаянии и обездоленности, а заодно и о тех ужасных действиях, которые отчаявшийся и обездоленный способен причинить как нам, так и самому себе.

В ноябре 1999 года Эндрю Голдстайн, пациент психиатров на протяжении многих лет, предстал перед судом в Нью-Йорке за убийство молодой женщины по имени Кендра Уэбдейл, которую он столкнул под поезд в метро. Защита заявила о невменяемости Голдстайна. Присяжные не сумели прийти к однозначному решению, и Голдстайн повторно предстанет перед судом весной 2000 года.

Преступления имеют причины, а не влечения

Тот факт, что господин Голдстайн столкнул госпожу Уэбдейл под поезд и тем самым убил ее, спорам не подлежит. Не вызывает сомнений и то, вне зависимости от решения, к которому придут присяжные, в чем будет состоять обозримое будущее господина Голдстайна: он будет лишен свободы ( заключен в тюрьму, психиатрическую больницу или гибридное заведение, называемое «экспертным учреждением»).

Проблема заключается в том, что всякий раз, когда человек, фактически виновный в совершении тяжкого преступления, прибегает к защите по невменяемости, от жюри присяжных требуют дать ответ на бессмысленный по существу вопрос: что «повлекло» совершение подсудимым данного преступного акта, его непосредственное «я» или его душевное заболевание? Если первое, то он — виновный создатель жертв. Если второе — то он невинная жертва (сумасшествия). Я утверждаю, что это бессмысленный вопрос, потому что вне зависимости от того, является ли человек (кажется ли он) здравомыслящим или безумным, для совершения поступков у него имеются причины, а не влечения. Если мы считаем причину, исходя из которой он действовал, абсурдной (сумасшедшей), мы называем его безумным или психически больным. Этим, однако, не доказывается тот факт, что приписываемое состояние («сумасшествие» или «психическое заболевание») принудило его к совершению запрещенного законом действия. Иными словами, защита по невменяемости смешивает и запутывает два проблематичных элемента, связанных с «сумасшествием». 1) Что «оно» такое (как явление или заболевание)? 2) Вызывает ли оно неприемлемое поведение, и оправдывает ли оно таковое?

Хотя дать сумасшествию определение ни у кого не получается, практически каждый полагает, что способен распознать его, «когда увидит». Тем не менее, что «оно» такое? В принципе, этот вопрос должен оставаться дискуссионным. На практике, это не так: практически все социально признанные авторитеты считают, что безумие — это заболевание мозга.

Ради прояснения стоящего перед нами вопроса, согласимся с этим (ложным) утверждением. Если это так, то безумие подобно болезни Паркинсона или инсульту — заболеваниям, которые поражают мозг, и которые диагностируют и лечат невропатологи. В самом деле, заболевание мозга может выступить причиной. Но причиной чего? Как правило, проявлений недостаточного поведения, таких как слабость, слепота или паралич. Ни одно заболевание мозга не вызывает сложных скоординированных действий, подобных поступку Эндрю Голдстайна или действиям Джона Хинкли младшего.

Прежде всего, безумец — это личность. Только законная традиция и профессиональное своекорыстие психиатров, а не логика и факты, приводят к тому, что закон формулирует задачу присяжных в качестве выбора из двух решений: плох подсудимый или безумен, виновен ли он по причине свободной воли или невиновен вследствие [вызванной заболеванием] невменяемости. Если «сумасшедший убийца» болен, то подобно вич-инифицированному убийце или убийце, страдающему туберкулезом, его следует поместить за преступление в тюрьму, а в тюрьме — лечить от заболевания.

Психически больными или сумасшедшими объявлены миллионы людей. Не все среди них совершают преступления. Хотя безумный, такой как господин Голдстайн, считается сумасшедшим на протяжении большей части времени или постоянно, он убивает лишь в какое-то определенное время. Если сумасшедший убивает кого-то — точно также, как если он подает петицию с просьбой об освобождении или обедает — он делает это потому, что решает поступить таким образом. Следовательно, если сумасшедший совершает преступление, правосудие требует, чтобы мы воспринимали его всерьез и наказывали его за совершенный поступок.

Защита по невменяемости: от решения к проблеме

Защита по невменяемости, какой мы ее знаем, представляет собой относительно недавнее культурное изобретение. На мой взгляд, невозможно понять тех проблем, которые она порождает, если не разобраться в проблемах, которые она решала в прошлом и которые решает сегодня.

«Преступлением», вызвавшим учреждение защиты по невменяемости, было не убийство. Это было деяние, на протяжении долгих столетий считавшееся даже более предосудительным — самоубийство или суицид, которое наказывалось как светскими, так и религиозными мерами: самоубийце отказывали в отпевании, а его имущество переходило к Королевскому Альмосунартию (высшему духовному лицу в стране, ведавшему раздачей милостыни).

Поскольку наказание самоубийцы влекло за собой причинение серьезного вреда невиновным лицам, а именно, супругам и детям самоубийц — люди, заседавшие в коллегиях присяжных при коронере (чиновнике, ответственном за расследование случаев смерти) со временем стали считать эту задачу тяжким нравственным бременем, возлагать которое на себя они не хотели. Между тем, господствовавшие религиозные верования исключали изменения в законах, которыми наказывалось данное преступление. Закон пришел им на выручку, предложив возможность признать самоубийцу невменяемым и следовательно, не отвечающим за свой поступок. На протяжении восемнадцатого века для присяжных при коронере стало обыденной практикой приходить к посмертному заключению о том, что в тот момент, когда он убил себя, самоубийца был безумен. Уголовное наказание в отношении самоубийц было отменено только в девятнадцатом веке, а к этому времени его уже сменили законы о душевнобольных.

Знаменитый британский юрист Уильям Блэкстоун (1723-1780) осознавал, что речь идет о правовом ухищрении и предупреждал против него: «Это оправдание [признания нарушителя невменяемым], однако, не должно простираться до той степени, до которой наши присяжные склонны применять его, то есть, будто каждый акт самоубийства является свидетельством безумия, как если бы каждый, кто действует противно разуму, не имел бы рассудка вовсе; ибо тем же самым аргументом получится обосновывать, что любой преступник был невменяем, подобно самоубийце». Было уже слишком поздно. Признав фикцию, согласно которой самоубийц могли признать невменяемыми постфактум, закон заложил основу механизма отрицания ответственности: со стороны преступника — в отношении его деяния, а со стороны присяжных — в отношении их долга, замаскировав этот обман и самообман, не без помощи медицинской профессии, под мантией «лечения» и «науки».

Нам следует помнить, что побуждение к оправданию самоубийцы возникло не стороны предполагаемых получателей благодеяния, то есть, жертв закона о наказании самоубийц.
Очевидно, они не могли его инициировать: самоубийца был мертв, а его семья, лишенная репутации и средств к существованию — безгласна. Скорее, толчок к учреждению защиты по невменяемости пришел от тех, кто в нем нуждался, и кто обладал достаточным политическим влиянием, чтобы заставить закон и медицину принять его — то есть, судей, адвокатов, коронеров и врачевателей сумасшествия. Присяжные и судьи могли таким образом избежать тяжкой обязанности налагать суровую кару на трупы самоубийц а заодно вдов и сирот, которых те оставили. А врачи могли ощущать гордость спасением невиновных людей от страданий, вызванных грехами-преступлениями «безумных» самоубийц. Следствием обыденной практики оправдания самоубийц в отношении их греха-преступления за счет признания их сумасшедшими стало то, что людей, которых подозревали в суицидальных наклонностях, стали запирать в сумасшедших домах. Вскоре обыденной практикой стало и это, тем самым закрепляя в общественном сознании верование в то, что люди, которые убивают себя или других — безумны, а безумные склонны к тому, чтобы убивать себя или других.

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора и г-на Шелдона Ричмонда, редактора журнала Ideas on Liberty.

ПРОТИВ БИХЕВИОРИЗМА

2010-08-12T07:34:00.000-07:00

Обзор книги Б. Ф. Скиннера «О бихевиоризме»

Одно из отличий человека от животного в том, что он не может жить «просто так»: человеку нужна причина для существования или хотя бы представление о том, что она существует. Иными словами, мужчинам, женщинам и детям необходимо иметь в жизни смысл. Лишившись его, они погибают. Вот почему я думаю, что тот, кто крадет у людей смысл и значимость, которые они вкладывают в свои жизни – убивает их, и его следует считать убийцей, по меньшей мере метафорически. Б. Ф. Скиннер – именно такой убийца. Подобно всем массовым убийцам, он очаровывает, и в особенности - тех, кого наметил себе в жертвы. Возразят – Скиннер не располагает политической или военной властью. Как он может принести человечеству столь значительный ущерб? Ответ прост, как прост сам образ мыслей Скиннера: как организм, человек – это животное. Чтобы погубить его, нужно разрушить тело. Как личность, человек – это животное, пользующееся языком. Чтобы погубить его, нужно разрушить его язык. Мне представляется, что именно эту задачу Скиннер и старается выполнить. Пожалуй, «О бихевиоризме» делает это очевидным в большей степени, чем любая из его более ранних книг.
В действительности, это вовсе не книга, а словарь: она дает нам скиннерийские эквиваленты обычных английских слов. Проще говоря, то, что Скиннер намерен сделать – это разрушить обыкновенный язык и заменить его своим собственным. Своего рода попытка создать эсперанто одного человека. Вот как это излагает он сам: «Я рассматриваю десятки, если не сотни менталистических употреблений [слов]. Они взяты из текущих публикаций, но я не цитировал источники… многие из этих выражений я транслировал в поведение. Что ж, книга и впрямь об этом – о переводе понятий из обычного языка – в «поведение». Любопытно, что Скиннер гордится своим цитированием других людей, чьих имен он не называет. «Я не спорю с авторами», - объясняет такую позицию, как если бы ссылка на источник служила единственной цели обозначить противника. Мне кажется, его умолчание в отношении имен согласуется с главным тезисом Скиннера – о том, что индивидов нет, и быть не должно. Книги без авторов – это просто часть великого скиннеровского замысла о поступках без действующих лиц, его версии покорения мира.
Что сказать, в таком случае, о поступках самого Скиннера, его выступлениях и публикациях? Является ли сам он автором и действующим лицом? На самом деле нет, заявляет Скиннер. Он «проявляет вербальное поведение», указывается в главе «Причины поведения». Так, он отрицает письменное сообщение на обычном языке, представляющее собой утверждение лжи, или обладание стилем, представляющее собой утверждение истины. Вместо этого, говорит Скиннер, он проявляет физиологическое поведение. Казалось бы, глупейший редукционизм. Но Скиннер поддерживает именно это:
«В целях казуального дискурса, я не вижу причин избегать такого выражения как «я предпочел обсудить …(хоть я и оспариваю возможность свободного выбора)… когда становится важным проявить ясность в этом вопросе, достаточно будет технического словаря. Такой прием часто будет казаться вынужденным или иносказательным. Старые способы высказываться с сожалением отброшены, новые неудобны и грубы, но - придется делать выбор». В пользу чего? В пользу скиннерийского. Зачем? Чтобы возвеличить Скиннера.

НЕЗНАНИЕ ИСТОЧНИКОВ И КРИТИКОВ

Вот другой пример того, как Скиннер видит мир и предлагает его объяснять:

«Небольшая часть Вселенной заключена под кожей каждого из нас. Нет причин наделять ее каким-то особым физическим статусом вследствие того, что она лежит в этих границах, и постепенно мы получим, в рамках анатомии и физиологии, полный отчет о ней».

Итак, что еще здесь нового? Физикализм, биологизм, редукционизм, сциентизм – каждое из этих направлений имеет более красноречивых ораторов, чем Скиннер. Откуда, в таком случае, вокруг него столько шума? Пожалуй, потому что он – профессор Гарвардского университета, не знакомый как с источниками своей доктрины (такими как Огюст Конт) так и с многими важными критиками сциентизма (от Джона Стюарта Милля до Фридриха фон Хайека), так что для миллионов людей становится не только приемлемым, но и респектабельным полагать, будто околесица, заключенная под обложкой его книги – нечто новое и добротное.

Скиннер любит анатомию и физиологию, невзирая на то, что, как я могу понять, не знает ни одной, ни другой. Возможно, это позволяет ему полагать, будто эти «дисциплины» способны каким-то образом объяснить все оставшееся. Как иначе можно прийти к утверждениям вроде следующего: «Человеческий род, подобно всем другим видам, - продукт естественного отбора. Каждый из его представителей является чрезвычайно сложным организмом, живой системой, субъектом анатомии и физиологии». Это выдержка из лекции по биологии для второкурсников? Нет, вступление Скиннера в его объяснение «внутреннего поведения», лишь небольшой пример его подхода. Вот еще тезис:

«Но то, что ощущается или наблюдается ретроспективно, не является важной частью физиологии, заполняющей временный провал в историческом анализе.
Экспериментальное исследование поведения – это скрупулезная, обширная и быстро развивающаяся отрасль биологии…»

РЕДУЦИРОВАНИЕ

Далее мы подходим к ключевым концептам Скиннера: «оперантному поведению» и «подкреплению». «Позитивное подкрепление», объясняет Скиннер,
«усиливает любые виды поведения, которые его вызывают: стакан воды служит позитивным подкреплением, когда мы испытываем жажду, так что если мы наливаем и выпиваем стакан воды, в дальнейшем в сходных обстоятельствах мы будем более склонны поступить точно также. Негативное подкрепление усиливает любое поведение, которое ослабляет его или прекращает: если мы стаскиваем тесную туфлю, ослабление давления исполняет негативное подкрепление, и мы более склонны поступить подобным образом, когда туфли жмут».

Что ж, этого я просто не понимаю, но может быть, потому, что не ухватил тонкостей скиннеровского наречия — прошу прощения, «вербального поведения». Вода утоляет жажду. Стаскивание жмущей туфли облегчает боль. Чего ради называть одно — «позитивным подкреплением», а второе — «негативным подкреплением»? У меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. Скиннер полагает, что у него такой ответ имеется, так что остается его процитировать:
«Тот факт, что оперантное обусловливание, подобно всем физиологическим процессам, является продуктом естественного отбора, проливает свет на вопрос о том, какого рода последствия исполняют функцию подкрепления, и почему. Высказывания «Я люблю Брамса», «Мне нравится Брамс» и «Брамс доставляет мне наслаждение» можно с легкостью принять за обозначение чувств, но их также их можно воспринять как утверждения того, что музыка Брамса осуществляет подкрепление».

Ну что ж, мне нравится Брамс, но не нравится Скиннер. Однако не ошибитесь: это ни выражение моих дурных ощущений по отношению к Скиннеру, ни критика его работы. Плохие чувства, как пояснил только что сам Скиннер, не существуют. Так что я просто воспринимаю Скиннера в качестве негативного подкрепления.

А если учесть определение Скиннером «силового воздействия», мои высказывания определенно не являются критикой. «Лишать человека чего-то, в чем он нуждается или чего он желает — это не силовое воздействие», утверждает он, не углубляясь в детали. Таким образом, лишить человека свободы, собственности или даже воздуха — это не силовые воздействия. Скиннер не сообщает нам, что является, в таком случае, силовым воздействием. Хотя, возможно, сила не является сильным местом Скиннера, он весьма уверен в своей способности объяснить, почему люди играют, забираются на горы или делают изобретения:

«Все игровые системы основаны на режимах подкрепления с вариативным соотношением, хотя их результаты обычно относят засчет ощущений... Один и тот же план подкрепления с вариативным соотношением воздействует на тех, кто открывает, ведет разведку, изобретает, проводит научное исследование и создает предметы искусства, музыку, или литературу...»

Ирония всего этого заключена в том, что Скиннер противопоставляет себя Фрейду, которого он напоминает и которому подражает в этих вопросах. Фрейд относил творческие способности засчет подавления и сублимирования всякого рода «мерзких побуждений», от анальности до гомосексуальности. Скиннер относит их засчет «режимов подкрепления». Сгодится все, что позволяет низвести художника до уровня робота или крысы.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК - ОБЪЕКТ ПОД КОНТРОЛЕМ

По мере того, как симпатия Скиннера к его предмету возрастает, он все откровеннее и откровеннее раскрывает свою волю разделаться - в науке, и пожалуй, где угодно еще — с индивидами в качестве действующих лиц. «В бихевиоральном анализе, - указывает он, - личность — это организм, член человеческого вида, который обладает приобретенным репертуаром поведения»
Одним словом, животное. Он продолжает: «Человек, утверждающий свою свободу словами «Я решил, что мне делать дальше», говорит о свободе в рамках или свободе от данной ситуации: «я», у которого, как представляется таким образом, имеется выбор — это продукт истории, от которой оно не свободно, и которая, в действительности, определяет, что оно теперь сделает». Что ж, этим охватывается моя личная ответственность за написание данного обзора. Я не писал его; это сделал «локус». Я в это не верю, но Скиннер знает, о чем говорит:
«Индивид - не порождающий фактор; он локус, точка, в которой множество генетических условий и обстоятельств окружения соединяются в совместном действии».

Скиннер охвачен безграничной любовью к идее о том, что не бывает ни индивидов, ни действующих лиц — а только животные организмы:
«Научный анализ поведения контролируется его генетической историей и историей его окружения, а не самим индивидом как инициирующим действия, творческим агентом»

Такой взгляд неизбежно приводит его к флирту с представлением каждого человеческого существа в виде контролируемого объекта, так что не остается ни места, ни слов ни для контроля над другими (то есть, тирании), ни для контроля над собой (то есть, самодисциплины). «Чувство» свободы создает для этой схемы определенные трудности, но Скиннер выкручивается из этого тупика, по крайней мере, так, чтобы успокоить самого себя. Он поясняет:

«Важный факт заключается в том, что мы чувствуем себя свободными, когда мы подверглись позитивному подкреплению, но не склоняемся к тому, чтобы избежать его или контратаковать (курсив Скиннера) Ощущение свободы — важный показатель контроля, подчеркнутый тем фактом, что он не порождает встречного контроля»

Именно в главе, озаглавленной «Вопрос контроля», Скиннер объясняет, как же он вообще представляет себе мир, в котором каждый будет под контролем, каждый будет чувствовать себя свободным и — mirabile visu 1 - контролировать не будет никто! Поскольку это - краеугольный камень в триумфальной арке, ведущей в его Утопию, я процитирую Скиннера, вместо того, чтобы излагать его высказывания — в конце концов, изложению он почти не поддается.

«План человеческого поведения, конечно же, подразумевает контроль, и пожалуй, вопрос, который бихевиористам задают чаще всего, таков: кто будет контролировать?
Вопрос представляет многовековую ошибку, когда рассматривают индивида, а не тот мир, в котором он живет. Ни милосердный диктатор, ни сострадательный терапевт, ни преданный учитель, ни вдохновленный общественными интересами промышленник не будут теми, кто разработает образ жизни, который будет в интересах каждого. Вместо этого, нам следует рассмотреть условия, в которых люди теми или иными способами правят, оказывают помощь, обучают, организуют системы мотивации. Иными словами, нам следует рассмотреть культуру как социальное окружение. Возникнет ли культура, в которой никто не будет способен аккумулировать огромную власть и использовать ее ради собственного возвеличивания так, что это принесет ущерб другим? Разовьется ли культура, в которой отдельные лица будут не настолько озабочены своей собственной актуализацией и реализацией, чтобы не уделять внимания будущему культуры? Именно эти вопросы, и многие другие им подобные, следует ставить, вместо того, чтобы решать кто будет контролировать и с какой целью. Никто не выходит из каузального потока. Никто, в действительности, [в него] не вмешивается».

Никто «не вмешивается». Аминь.

НАМЕРЕННОЕ РАЗРУШЕНИЕ ЯЗЫКА

Ну, достаточно на этом. Этот обзор я начал с замечания о том, что люди не могут жить без смысла. Они или создают смысл, или разрушают его. И на мой взгляд, Скиннер стал, или надеется стать одним из величайших разрушителей смысла, а следовательно, - человека. Я хотел бы теперь подробнее остановиться на этом доводе и закончить на этом.

Хотя, как отмечал в «Language and Silence» Джордж Штайнер, языки «обладают великими запасами жизни», эти запасы не беспредельны:

«...Однажды наступает точка перелома. Используйте язык для того, чтобы замышлять, организовывать и оправдывать Бельзен; используйте его, чтобы составлять спецификации для газовых печей; используйте его для обесчеловечивания людей на протяжении двенадцати лет рассчитанного зверства. ...С языком что-то произойдет. Что-то от лжи и садизма поселится в самой сердцевине языка».

Другие авторы — к примеру, Оруэлл, - предполагали, что перемена, произошедшая с немецким языком под влиянием нацизма, имела место с другими современными языками вследствие бюрократизации, коллективизации и технизации. Соответственно, скиннерийский — просто одна из дегуманизированных, сциентистких идиом нашего времени, член семейства языков, служащих ненависти к человеку и его уничтожению. Что выделяет скиннерийский среди родственных ему наречий — языка юристов, медикализованного языка и психоаналитического жаргона — так это наивный, но заразный энтузиазм его создателя в деле разрушения мира посредством сознательного и намеренного разрушения языка.

Скиннер посвятил языку целый раздел в «О бихевиоризме». С прицельной точностью озаглавленная «Вербальное поведение», эта глава посвящена разрушению самой идеи языка.
«Довольно поздно в своей истории, - начинает Скиннер, - человеческий вид подвергся замечательному изменению: его вокальная мускулатура оказалась под воздействием оперантного контроля». Затем Скиннер объясняет, почему он стремится отделаться от слова «язык».

«Само различие между «языком» и «вербальным поведением» служит примером слова, нуждающегося в «менталистическом пояснении». Язык наделен характером предмета, чем-то таким, что человек осваивает и чем обладает … гораздо продуктивнее подход, согласно которому вербальное поведение — это поведение. У него особенный характер только потому, что что оно подкрепляется своим воздействием на людей...»

перевод: не говорите «язык», если хотите, чтобы получать от Скиннера только позитивное подкрепление.

Пожалуй, понимая, что большая часть того, что он говорит — это попытка вытеснить общепринятые метафоры метафорами его собственного выбора, Скиннер переистолковывает и саму метафору:

«В вербальном поведении один и тот же вид ответа, вызванный просто сходными стимулами, называется метафорой»

Очевидно, он предпочитает такое определение определению Аристотеля, согласно которому мы используем метафору, когда даем чему-то название, которое принадлежит другому предмету.

Наконец, Скиннер переопределяет и понятие «истины». Это определение настолько откровенно, оно настолько отталкивающее — по крайней мере, для меня — что им я и закончу эту серию цитат:

«Истина утверждения ограничена источниками поведения говорящего, контролем, который осуществляет текущее окружение, воздействием сходных обстоятельств в прошлом, воздействиями на слушателей, ведущими к уточнению или преувеличению, фальсификации и так далее».

Воистину, именно это Скиннер называет правдой. Он не говорит, что есть ложь. Или что есть отвод глаз. Ему и не нужно: он их проявляет.

РАБЫ БЕЗ ХОЗЯЕВ

Таковы причины, по которым я считаю Скиннера очередным мегаломаниакальным разрушителем, или возможным разрушителем, человечества - одним среди многих, от Платона до Тимоти Лири. В этой компании, однако, Скиннера отличает запредельная бесхитростность. Он отстаивает политическую систему, до которой прежде не додумался никто: а именно, такая, в которой каждым правят, но не правит никто!
Платон воображал утопию, в которой людьми превосходным образом будут управлять превосходные цари-философы: здесь же в качестве личности или действующего лица был бы уничтожен каждый — за исключением правителей. Ленин, Сталин и Гитлер — каждый из них обладал своей версией утопии: подобно платоновской, их утопиям было присуще уничтожение, действительное или метафоричное, больших групп человечества; однако некоторые индивиды по-прежнему оставались действующими лицами. Скиннер их всех превзошел еще одной, более глубокой версией утопии. Он сконструировал мир поступков без действующих лиц, мир дрессировки без дрессировщиков, рабов без хозяев, политиков без политики, хорошей жизни без этики, человека без языка. Надо полагать, такое достижение стоит титула профессора Гарвардского университета.

Томас Сас, 1974.

(1) mirabile visu (Лат.) чудное зрелище!

Опубликовано в русском переводе с разрешения автора. Цитирование или перепечатка приветствуются при условии ссылки на источник.

ГРЕХИ ОТЦОВ

2010-02-23T04:21:00.000-08:00

растление детей: преступление или болезнь?

Мы пользуемся словами для того, чтобы обозначать ими мир вокруг себя, и чтобы они помогали нам понимать его. В то же время, многие слова из тех, которые мы используем, работают как кривые зеркала: они заставляют нас ошибочно воспринимать, и следовательно, ошибочно оценивать предмет, на который мы смотрим. Как говорил сэр Джеймс Фицджеймс Стивен, великий британский юрист XIX века, «Люди обладают неизлечимой склонностью предрешать все серьезные вопросы, которые их волнуют, налагая свои предубеждения на свою речь."
Рассмотрим развивающийся скандал вокруг католических священников, обвиняемых в растлении мальчиков. Американский закон определяет половые отношения между взрослым и ребенком как преступление. Американская психиатрическая ассоциация определяет их как заболевание под названием «педофилия».
Преступления – это действия, которые мы совершаем. Заболевания – это биологические процессы, которые происходят с нашими телами. Смешивание этих двух понятий, когда поведение, которое мы не одобряем, определяют в качестве заболевания, представляет собой бездонный источник замешательства и разложения.
Это замешательство иллюстрирует письмо в выпуске «Бостон Глоуб» от 8 февраля [2002 года], в котором преподобный Джон Ф. Бёрнс защищает Бостонского кардинала Бернарда Лоу от критиков, потребовавших его отставки. Будучи архиепископом, Лоу назначил преподобного Джона Джей. Гехана в новый приход, невзирая на слухи о сексуальных злоупотреблениях. В последствии Гехана обвинили в растлении более сотни детей в течение тридцати лет.
"Следует отметить, что ни кардинал Бернард Лоу, ни отец Джон Гехан не были в курсе этиологии или патологии заболевания педофилией, - пишет Бернс, - кардинал сделал лучшее, что мог сделать кардинал. Он проявил снисхождение и доброту к очевидно заблудшему священнику. Отец Гехан также делал то, что, как показывают наиболее современные научные данные, делают педофилы: а именно, отрицал все, едва ли обладая воспоминаниями или раскаянием в своих болезненных действиях. Призывать к отставке кардинала – это абсурд. Пусть начнется излечение, а закон следует своим курсом».
Закон следует своим курсом не только в исках, поданных против церкви жертвами Гехана и других преступных священников. Сам Гехан был осужден за растление в одном случае и предстанет перед судом в другом. Однако, если его поведение было вызвано «заболеванием педофилией», - состоянием, которое не только принудило его развращать мальчиков, но и стерло из его памяти эти «болезненные действия», может ли быть справедливым наказывать его? Неуверенность, вызванная рассмотрением сексуальных преступлений в качестве симптома заболевания, сыграла важную роль в том, что церковь утратила способность защитить прихожан от священников, подобных Гехану. В показаниях под присягой, данных 8 мая, на вопрос о том, как он относился к обвинениям в растлении, кардинал Лоу ответил: «Я рассматривал это как патологию, психологическую патологию. Очевидно, что я рассматривал это как нечто, в чем присутствует моральная составляющая. Это был, объективно говоря, тяжкий греховный поступок". Сочетание этих двух несовместимых взглядов – медицинского и нравственного – стало рецептом на бездействие.

Медицинский наказательный истеблишмент

Практически любое нежелательное поведение, от шопоголизма и клептомании до сексоголизма и педофилии сегодня позволено определять в качестве заболевания, диагностика и лечение которого принадлежит области медицины. Создание заболеваний таким образом стало аналогично созданию законов. Реагируя на общественное мнение и традиции, политики могут определить любое действие, от обучения рабов чтению до хладнокровного убийства банковского охранника, преступлением контроль над которым принадлежит области уголовного правосудия.
В применении к поведению, особенно сексуальному поведению, ярлык «заболевание» сочетает описание со скрытым оценочным суждением. Мастурбация, гомосексуальность, а также использование негенитальных частей тела (особенно ануса и рта) в целях сексуального удовлетворения в разное время и в разных местах рассматривались как грехи, преступления, заболевания, нормальное поведение и даже лечебные меры. На протяжении долгих лет психиатры запирали гомосексуалистов в стационарах и пытались их «излечить». Сегодня они самоуверенно провозглашают гомосексуализм нормой, а людей, которые выступают против такого подхода, диагностируют как «гомофобов». Психиатры диагностируют человеку, который ест слишком много, страдание «булимией», а человеку, который ест слишком мало – «нервной анорексией». Сходным образом, человек, у которого секса слишком много, страдает от «сексуальной аддикции», а человек, проявляющий мало интереса к сексу – от «сексуального аверсионного расстройства». В то же время, психиатры не считают целибат формой психического заболевания. Людей, которые придерживаются целибата, не зачисляют в страдающие «нервной анэротикой».
Почему? Потому что психиатры, политики и средства массовой информации уважают определение целибата в качестве добродетели, установленное Римско-Католической церковью как «Божий дар», даже невзирая на то, что целибат по меньшей мере столь же «ненормален», как гомосексуальность, которую церковь продолжает считать тяжким грехом – «существенным злом», словами кардинала Энтони Бивелакуа. Как бы ни были неестественны или социально деструктивны разновидности сексуального поведения, если церковь объявляет их добродетельными – как в случае с целибатом или воздержанием от сексуальных действий, не ведущих к зачатию – психиатры не классифицируют их в качестве заболеваний. Так моральные учения религии формируют то, что провозглашается в качестве научного суждения.
В свою очередь, психиатрические диагнозы влияют на моральные суждения. Фред Берлин, основатель Клиники сексуальных расстройств Джона Хопкинса и профессор психиатрии в Школе медицины Джона Хопкинса, заявляет: "Некоторые исследования показывают, что определенные генетические и гормональные отклонения могут играть роль [в педофилии]… теперь мы понимаем, что это не чисто нравственный вопрос, и что никто не выбирает в пользу того, чтобы испытывать сексуальное пристрастие к юным». Между тем, поступок, который воздействует на других людей, по определению всегда является нравственным вопросом, вне зависимости от того, выбирает ли действующее лицо наклонность к том, чтобы его совершить.
Берлин вводит читателя в заблуждение, говоря о недобровольности «сексуального пристрастия к юным». Вопрос заключается не в сексуальном пристрастии, а в сексуальном действии. Здоровый 20-летний молодой человек с гетеросексуальными интересами будет склонен испытывать тягу к каждой хорошенькой женщине, которую он видит. Это не означает, что он осуществляет, или пытается осуществлять сексуальные отношения со всеми этими женщинами, особенно против их воли. Вся психиатрическая литература по вопросам того, что называли «сексуальными извращениями», пронизана одной необоснованной идеей – всегда подразумеваемой, а иногда утверждаемой вслух – будто «ненормальным» сексуальным импульсам труднее сопротивляться, чем нормальным.
Признание этого довода позволяет понять широко распространенную веру в то, что сексуальные нарушители более склонны к совершению новые преступления, чем остальные преступники – предположение, которое факты не поддерживают. Проследив судьбы преступников, освобожденных в 1983 году, Управление судебной статистики обнаружило, что 52 процента насильников и 48 процентов других сексуальных преступников были арестованы за новое преступление в течение трех лет, по сравнению с 60 процентами среди совершивших любые иные насильственные преступления. Рецидив по ненасильственным преступлениям оказался даже выше: 70 процентов для взлома и 78 процентов для угона автомобилей например.
Эти цифры показывают, что педофилы сопротивляются своим преступным побуждениям чаще, чем это делают угонщики автомобилей. В любом случае, проверить опытным путем, преодолимо ли побуждение, невозможно. Мы можем сказать только, было ли оно в действительности преодолено. Но это не имеет значения, поскольку цель подобного псевдомедицинского заявления – извинить совершившего от нравственной и правовой ответственности.
Официальные лица католической церкви воспользовались этим психиатрическим отпущением, чтобы избежать решительных мер в отношении священников, виновных в сексуальных проступках. Что делают церковные власти, когда священника обвиняют в растлении детей? Они направляют его в престижную психиатрическую больницу – Джона Хопкинса в Балтиморе, Институт Ливинг в Хэртфорде, Фонд Меннингера в Топеке – на «лечение». На практике, психиатрическая больница – это безопасное место для совершающего сексуальные проступки священника, место, где его можно прятать до тех пор, пока он тихо не выпишется, чтобы продолжать свои поступки где-то еще. Берлин утверждает, что за такими священниками плотно наблюдают после выписки. Но священник, совершающий сексуальное преступление – это преступник, которого следует держать в тюрьме, а не пациент, за которым психиатр должен присматривать на церковные деньги.

Греческая любовь

Секс с несовершеннолетними не всегда считали заболеванием. В древней Греции половые отношения между мужчинами и мальчиками представляли собой норму жизни. Такие отношения, которые называли «педерастическими», как правило возникали между мужчиной в возрасте 20-30 лет и мальчиком в возрасте 12-17 лет. Мужчина ухаживал за мальчиком, мальчик подчинялся ему в качестве пассивного партнера по анальному сексу. Кроме того, мужчина выполнял роль наставника для своего ученика. Когда у мальчика появлялись густые лобковые волосы (обычно в возрасте 18 лет), молодой человек начинал искать себе ученика, которого он наставлял и использовал для сексуального удовлетворения. Половые отношения между мужчинами и малолетними детьми не играли роли в греческой педерастии. Иудаизм и христианство определили сексуальные связи между лицами одного пола как неестественный и осудили их в качестве греховных. Позднее, когда уголовное право дополнило или вытеснило церковное, половые отношения с лицами своего пола также стали и преступлениями. Такое понимание направляло общественное мнение до становления светского общества и медицинской науки.
Представляется, что первым, кто предложил переопределить «педерастию» [в качестве заболевания], в 18-м веке ставшую термином для гомосексуализма, был французский врач Амбруаз Тардье (1818-1879). В 1857 году Тардье обнародовал экспертно-медицинское исследование, в помощь судам при рассмотрении дел, касающихся педерастии. Тардье верил, что анатомия пениса активного гомосексуалиста отличается от анатомии пениса пассивного гомосексуалиста и «нормального» мужчины, что анус пассивного гомосексуалиста анатомически отличается от анусов активного гомосексуалиста и нормального, и что врачи могут обследовать людей и диагностировать гомосексуальность, выявляя наличие этих якобы существующих показателей.
Знаменитому немецкому неврологу Карл Фридриху Отто Вестфалю (1833-1890) оставалось только конвертировать гомосексуализм из заболевания, устанавливаемого посредством исследования тела индивида, в психическую болезнь, определяемую с помощью исследования его разума. Вестфаль переименовал педерастию в «сексуальную инверсию» (в немецком языке «противоположное половое влечение») – формулировка, получившая в 20-м веке долгую жизнь. Именно Вестфаль сделал популярной ошибочную идею, которой до сих придерживаются многие люди, будто гомосексуалисты-мужчины женственны, а гомосексуалисты-женщины имеют мужские черты. Вестфаль настаивал, что поскольку сексуальная инверсия – это заболевание, ее следует лечить врачам, а не наказывать силой закона.

Назад в Афины

Создание заболеваний посредством формулирования псевдомедицинских терминов поднял до уровня искусства барон Рихард фон Крафт-Эбинг (1840-1902), родившийся в Германии профессор психиатрии в университетах Страсбурга, Граца и Вены. В книге Половая психопатия (1886), которая принесла ему всемирную известность, Крафт-Эбинг с позиции своего авторитета переименовал сексуальные грехи и преступления в «сексуальные извращения», а затем объявил, что они являются «церебральными неврозами». Адвокаты, политики и общественность приняли это превращение за научный прогресс, вместо того чтобы отвергнуть его как медицинскую манию величия, не основанную ни на чем кроме манипулирования языковыми средствами. «Сексология» стала неотъемлемой частью медицины и новой психиатрической науки.
Со времен Крафт-Эбинга мы зашли довольно далеко. В июле 1998 года Брюс Райнд, психолог из университета Тэмпл, и двое его коллег опубликовали в Psychological Bulletin, журнале Американской психологической ассоциации, свое исследование педофилии. Авторы пришли к выводу о том, что разрушительное воздействие на ребенка сексуальных отношений со взрослым «не является ни убедительным, ни обычно интенсивным». Они рекомендовали, чтобы когда со стороны ребенка имеет место «добровольное участие и позитивные реакции», это называлось «секс между ребенком и взрослым», а не «злоупотребление».
Не удивительно, что их выводы вызвали реакцию, за которой последовали отзыв выводов и извинения. Раймонд Фоулер, главный исполнительный администратор Американской психологической ассоциации, признал, что редакторы журнала должны были оценить «статью с точки зрения ее способности внести заблуждение в процесс общественной политики, но не сделали этого».
Никто, очевидно, не заметил того, что согласно четвертому изданию руководства по диагностике и статистике психических расстройств Американской психиатрической ассоциации (DSM-IV, опубликованное в 1994 году), человек подпадает под критерии педофилии только в том случае, когда его «фантазии, половые позывы, или поведение порождают клинически значительное расстройство или ухудшение социальной, профессиональной или иной важной области функционирования». Иными словами, педофилия – психическое заболевание только в том случае, когда действующее лицо расстроено собственными поступками.
Сходным образом, психиатры классифицировали гомосексуализм в качестве заболевания только тогда, когда индивид был расстроен своей сексуальной ориентацией («эго-дистоническая гомосексуальность»), но не в том случае, когда она его устраивает («эго-синтоническая гомосексуальность»). Держа нос по ветру, позднее Американская психиатрическая ассоциация отказалась от этой позиции. В издании DSM-IV-TR, опубликованном в 2000 году, требование "клинически значимого расстройства или ухудшения» было исключено из критериев педофилии.
Профессионалы психического здравоохранения – не единственные «слуги прогресса», желающие придать законность сексу между взрослым и ребенком, изображая его неприятие в качестве устаревшего антисексуального предрассудка. В статье, опубликованной в 1999 году, Харрис Миркин, профессор политических наук в университете Миссури-Канзас Сити, объявил, что «дети – последний бастион отжившей сексуальной морали». Согласно краткому изложению в «Нью-Йорк таймс», он утверждал, что «замечание о невинности ребенка было социальным изобретением, что любой секс между разными поколениями нельзя сгребать в одну неприглядную кучу, и что паника в отношении педофилии подпадает под образец общественной реакции на женскую сексуальность и гомосексуальность, каждая из которых в свое время считалась отклонением». Миркин приводит такие прецеденты, как греческая педерастия. «Хотя американцы считают секс между разными поколениями злом, - писал он, - он был допустим или обязателен во многих культурах и в разные периоды истории». Далее он заявил «Таймс»: «Я не думаю, что нам следует в ужасе хвататься за головы по этом поводу… в 1900 году всякий полагал, что мастурбация вызывает тяжкие физические последствия… однако от этого данный тезис не становился правдой».
Данная аналогия фатально ошибочна. Самоэротические действия радикально отличаются от эротических действий с другими людьми. Мастурбация – это нечто, что ребенок делает сам с собой; она удовлетворяет одно из его биологических побуждений. В этом смысле мастурбация аналогична мочеиспусканию или дефекации. Поэтому мы не называем мастурбацию «сексуальной связью» - термином, который предполагает вовлеченность двоих (или более) людей, один из которых может быть недобровольным участником. Мастурбация (в частной обстановке) – это внеморальное действие. Строго говоря, она выпадает из области нравственного суждения. Напротив, каждая сексуальная связь – это неизбежно моральный вопрос. Медицинские (или псевдомедицинские – психиатрические) доводы не могут играть роль в наших суждениях о таких актах. Религиозно просвещенный человек может рассматривать половые отношения между лицами одного пола как зло. Психологически просвещенный человек может любую обоюдно добровольную сексуальную связь рассматривать как добро. Общество должно решать, какие половые связи допустимы, а индивиды должны решать, какие половые акты они осуждают, а какие одобряют или в каких желают участвовать.

Правовая граница

Уголовное право определяет секс между взрослыми и несовершеннолетними как преступление. Однако закон – тупой инструмент. Практически, 18-летний молодой человек, вступивший в обоюдно добровольную половую связь с 17-летней женщиной, совершает уголовное преступление, даже если он на один день старше партнерши. Такие «преступления» как правило, не преследуются.
Сексуальный контакт между священником и 10-летним мальчиком – это другая история. И именно здесь медицинская окраска нежелательного или запрещенного поведения запутывает наше понимание. Врачи издавна используют греческие и латинские слова для того, чтобы производить впечатление на непосвященных своим описанием заболеваний. Например, они называют воспаление легких «пневмония», а отказ почек – «уремия». В результате люди думают, что любое греко-латинское слово, заканчивающееся на «-ия» (или имеющее суффикс «-филия» или «-фобия») – это настоящее, достоверно установленное заболевание. Такая доверчивость была бы забавной, если бы она не была трагична.
Библиофилия – это чрезмерная любовь к книгам. Это не подразумевает кражи книг из библиотек. Педофилия - это чрезмерная (сексуальная) любовь к детям. Это не подразумевает вступление с ними в половые отношения, хотя, как правило, услышав данное слово, люди понимают именно это. Поскольку дети, с точки зрения закона, не могут дать согласие на что бы то ни было, взрослый, использующий ребенка в качестве сексуального объекта, совершает противоправное действие. Такое действие противоправно потому, что оно включает использование физического принуждения, угрозу такого принуждения или (что не отличается от перечисленного, в отношениях между взрослым и ребенком) злоупотребление статусом взрослого как авторитета, которому доверяют. Результаты такого действия – вне зависимости от того, полезны они для ребенка или разрушительны – не имеют отношения к суждению о его допустимости.
Утверждение, будто священник, предпринявший сексуальные контакты в отношении ребенка, заботу о котором ему доверили, «страдает педофилией», предполагает, будто с его сексуальной функцией что-то не в порядке – подобно тому, как высказывание, что он страдает злокачественной анемией, предполагает, что не в порядке что-то с функционированием его кроветворной системы. Если бы дело обстояло так, это было бы его проблемой, а не нашей. Наша проблема – в том, что с ним что-то не так в качестве морально действующего лица. Нам следует сосредоточить внимание на его безнравственности и забыть о его сексуальности.
Священник, имеющий секс с ребенком, совершает крупный нравственный проступок, а также нарушает уголовный закон. Он не рассматривает себя как страдающего заболеванием до тех пор, пока его не арестуют. Не следует и нам рассматривать его в таком качестве после этого.

Томас Сас

в русском переводе опубликовано с разрешения автора

МИФ ДУШЕВНОЙ БОЛЕЗНИ

2009-12-01T01:10:00.000-08:00

Предисловие к русскому изданию

Мое святая святых - это... свобода от силы и лжи,
в чем бы последние две ни выражались".

Антон Павлович Чехов (1860-1904)[i]

1.

Личная свобода – которую поддерживают принципы ограничения власти, равенства перед законом и права на собственность – это основополагающая ценность современных западных обществ. Лишение свободы невиновного человека на неустановленный срок, подчас пожизненное – это такой факт, который невозможно отвергнуть или замаскировать. Поэтому не вызывает удивления, что практика недобровольной психиатрической госпитализации остается источником противоречий с тех пор, как около трехсот лет тому назад врачеватели сумасшествия, позднее получившие название «психиатры», начали лишать индивидов свободы.

Навязывание индивиду «диагноза» психического заболевания против его воли – более коварное явление. Хотя понятие душевной болезни также издавна было источником разногласий, оппонирование ему было случайным и зачастую малодушным.

В девятнадцатом веке, - до того, как психиатрия стала «наукой», - еще допускалось признание азбучной истины о том, что психиатрическое «лечение» - это синоним лишения свободы, взятие индивида под стражу по номинально медицинским основаниям.
В 1889 году знаменитый германский невролог Карл Вернике (1848-1905) утверждал следующее: «Медицинское лечение душевнобольных пациентов начинается с ущемления их личной свободы, что делает необходимым присутствие врача, который, в наиболее неотложных случаях, посредством своего экспертного медицинского свидетельства помещает больных лиц, против их воли и с помощью принуждающих вмешательств [Zwangsmitteln] в закрытое учреждение или запирает их в их собственном доме».[ii]
Сегодня, когда душевную болезнь переопределили в качестве заболевания мозга, а психиатрическое заточение признано в качестве медицинской помощи, признавать наблюдение Вернике – профессиональная ересь.

Не останавливаясь перед лицом данного и других «лгущих фактов», связанных с ним, я на протяжении более полувека настаивал на том, что «душевная болезнь» - это метафора, а помещение в психиатрический стационар – это рабство, представленное в форме психиатрического диагноза и лечения, и что психиатрическую систему, какой мы ее знаем, реформировать невозможно. Подобно рабству, она должна быть упразднена. Чтобы понять эту точку зрения и это предложение, нам следует заново рассмотреть наши основные идеи о свободе и наши ограниченные возможности эффективно защищать ее от «благодеяний».

В 1970 году в предисловии к своей книге «История недобровольной психиатрической госпитализации, представленная в избранных текстах», я сравнил отношения между больничным психиатром и его недобровольным пациентом с отношениями между хозяином и рабом:

«Подобно рабству, институциональная психиатрия – сложное социально-экономическое явление, имеющее долгую историю и огромное практическое значение. Рабство процветало на протяжении тысячелетий. Пока это было так, величайшие умы верили в то, что рабство – благо не только для хозяина, но и для раба. Лишь недавно народы Западного мира ощутили готовность упразднить это учреждение, и заменить его трудовыми отношениями, опирающимися на договор. По сравнению, [с рабством] психиатрия – относительно молодое учреждение; в самом деле, представляется возможным, что она проходит через рост, и что она будет расти и процветать до тех пор, пока человечество не ощутит в себе нравственный порыв и социальную готовность заменить также и ее образцом социального благополучия, основанного на обоюдном соглашении».[iii]

Сегодняшнее расширение принудительных психиатрических практик из психиатрического стационара на каждый аспект жизни общества – трагическое свидетельство точности этого предсказания.[iv] Рассматривая недобровольную психиатрию как учреждение, подобное недобровольному труду, я поставил целью своей критики упразднение психиатрического рабства, а не его «реформу» и замену «лучшей» системой. Заточение сумасшедших людей – это не медицинская проблема. Это нравственная и правовая проблема, и единственным «лекарством» от нее является свобода: свобода названного так «пациента» от его «доктора», и свобода психиатра от навязанной ему силой закона обязанности контролировать и принуждать его так называемого «пациента». Свобода - единственное средство от рабства любого рода. Таким был нравственный императив, вдохновлявший английских и американских аболиционистов. В этом же состоит послание знаменитого рассказа Чехова «Палата № 6», непревзойденного разоблачения бесчеловечности, свойственной системе институциональной психиатрии.

2.

Чехов понимал, что сумасшедшие дома – это приемники для нежелаемых обществом, и что то, в чем узники психиатрического заточения нуждаются – это свобода, а не очередная группа благодетелей. Он также понимал опасную глупость ярлыков и отказывался подпадать под классификацию: “Я боюсь тех, ... кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. ... Фирму и ярлык я считаю предрассудком”.[v]

Чехов был внуком крепостного. Он обладал глубоким пониманием “законов рабства”, лишающих как раба, так и господина плодов свободы – хотя, конечно же, весьма по-разному. Он знал: чтобы быть свободным, ему нужно “по капле выдавливать из себя раба” Это не был проект, в котором большинство людей были бы заинтересованы в то время или заинтересованы сейчас. Более того, Чехов был в одиночку свободен от всеобщего людского самообмана: он был человеком, которому ничто человеческое не было чуждо. В “Палате № 6” он показал истинное лицо больничной системы для сумасшедших: деспотизм и пытка с одной стороны, желание мятежа и возмездия – с другой.

Действие происходит в провинциальном сумасшедшем доме в России конца XIX века. Два основных характера – врач Андрей Ефимыч Рагин и образованный молодой узник Иван Дмитрич Громов. Когда Андрей Ефимыч прибывает к месту работы, работодатели и другие влиятельные лица объясняют ему, что от него ожидается как от начальника больницы: забыть повседневное управление делами в отделении для душевнобольных, проводить время за охотой, игрой в карты, а также сопровождать на танцы одиноких дам.
Рагин одинок, интровертирован, ленив, но любопытен, и предается рассуждениям о бессмысленности существования. Мастерскими эпизодами Чехов описывает фатальную ошибку Рагина. От скуки он посещает палату № 6. Он слушает сумасшедших и говорит с ними, особенно с Иваном Дмитричем. Он начинает видеть в пациентах личности - такие же, как он сам. Его окружение начинает видеть в нем сумасшедшего, не личность. Помещенный в палату №6, Рагин требует, чтобы его отпустили, подвергается избиению сторожем до полусмерти и умирает от приступа. Это завершает действие. Важность этого эпизода заключается в тонкости и художественной достоверности чеховского повествования.
Размышляя о своей работе, Андрей Ефимыч думает:
“ «В отчетном году было обмануто двенадцать тысяч человек; все больничное дело, как и двадцать лет назад, построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовство, на грубом шарлатанстве, и больница по-прежнему представляет из себя учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей”.
Он знает, что в палате N 6 за решетками Никита колотит больных...
С другой же стороны, ему отлично известно, что за последние двадцать пять лет с медициной произошла сказочная перемена. ... Когда он читает по ночам, медицина трогает его и возбуждает в нем удивление и даже восторг. В самом деле, какой неожиданный блеск, какая революция! Благодаря антисептике делают операции, какие великий Пирогов считал невозможными даже в будущем ... Психиатрия с ее теперешнею классификацией болезней, методами распознавания и лечения - это в сравнении с тем, что было, целый Эльборус. Теперь помешанным не льют на голову холодную воду и не надевают на них горячечных рубах; их содержат по-человечески и даже, как пишут в газетах, устраивают для них спектакли и балы. Андрей Ефимыч знает, что при теперешних взглядах и вкусах такая мерзость, как палата N б, возможна разве только в двухстах верстах от железной дороги, в городке, где городской голова и все гласные – полуграмотные мещане, видящие во враче жреца, которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию.
"Но что же? - спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. ... Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а на волю их все-таки не выпускают. Значит, все вздор и суета, и разницы между лучшею венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой...Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим".
[выделение добавлено.]
Эти размышления о “психиатрических злоупотреблениях” имеют зловеще современное звучание. В психиатрии пословица plus ça change, plus c'est la même chose, (Чем больше времена меняются, тем больше все остается по-прежнему) – трюизм, признавать справедливость которого запрещает профессия.

3.

В марте 1998 года я суммировал тезисы, изложенные в “Мифе душевной болезни”, в своем “Манифесте”, который я разместил на своей веб-странице: www.szasz.com.

Вот как он выглядит:

1.“Миф душевной болезни”. Душевная болезнь – это метафора (метафорическая болезнь). Слово “заболевание” означает поддающийся обнаружению биологический процесс, поражающий тела живых организмов (растений, животных, людей). Термин “психическая болезнь” относится к нежелательным мыслям, чувствам и поведению людей. Классифицировать мысли, чувства, и поведение в качестве болезней – логическая и семантическая ошибка, такая же, как классифицировать кита в качестве рыбы. Кит – это не рыба, а психическое заболевание – не болезнь. Люди с заболеваниями мозга (“плохой мозг”) или заболеваниями почек (“плохие почки”) больны в буквальном смысле. Индивиды с психическими заболеваниями (плохое поведение), подобно обществам с больной экономикой (плохая налоговая политика) больны в переносном смысле. Классификация поведения в качестве заболевания предоставляет идеологическое оправдание для спонсируемого государством социального контроля под видом медицинского лечения.

2. Отделение психиатрии от государства. Если мы понимаем, что “психическое заболевание” - это метафора для неодобряемых видов мысли, настроения и поведения,мы также должны признать, что основная функция психиатрии - контролировать мысли, настроения и поведение. Следовательно, подобно церкви и государству, психиатрия и государство также должны быть отделены друг от друга “стеной”. В то же время, государство не должно вторгаться в практики в области душевного здоровья, происходящие между взрослыми людьми, достигшими между собой соглашения. Роль психиатров и экспертов по психическому здоровью в отношении к закону, школе и другим организациям должна быть подобна роли священника в этих же ситуациях.

3.Презумпция вменяемости. Поскольку быть обвиненным в психическом заболевании – состояние, которое называют “получить диагноз” - подобно тому, чтобы быть обвиненным в преступлении, нам следует предполагать, что психиатрические “обвиняемые” дееспособны, подобно тому, как мы предполагаем обвиняемых в преступлениях юридически невиновными. Лица, обвиняемые в уголовных или гражданских правонарушениях, не должны рассматриваться как невменяемое только лишь на основании мнения экспертов-психиатров. Недееспособность должна устанавливаться судом, и “обвиняемому” должно быть доступно право на защиту (адвоката) или на представительство и право на суд присяжных.

4. Упразднение недобровольной психиатрической госпитализации. Недобровольная госпитализация по душевной болезни представляет собой лишение свободы под видом лечения; это скрытая форма социального контроля, которая подрывает принцип равенства перед законом. Никто не может быть лишен свободы иначе, чем за уголовное преступление по решению суда присяжных, руководствующихся нормами доказательственного права. Никто не может быть заключен в помещение под названием “больница” или любое иное медицинское учреждение, или лишь на основании экспертного мнения. Медицину следует недвусмысленно отличать и отделять от пенологии, лечение- от наказания, больницу – от тюрьмы. Никто не может быть удержан недобровольно для целей, иных, чем наказание, или в учреждении, ином, нежели такое которое формально определено как часть системы уголовного правосудия государства.

5. Упразднение защиты по невменяемости. Невменяемость – это правовое понятие, требующее определения в суде того факта, что личность не может сформировать сознательного намерения, и следовательно, не может отвечать за действие, которое в противоположном случае было бы преступным. Мнения экспертов об “умственном статусе” обвиняемых должны быть неприемлемы в судах, точно также как неприемлемы мнения экспертов о “религиозном статусе” обвиняемого. Никому не следует извинять нарушение уголовного кодекса или другое правонарушение на основании так называемого экспертного мнения, составленного психиатрическими или иными экспертами в области душевного здоровья. Освобождать человека от ответственности за действие, которое в противоположном случае было бы преступным, - это акт правового помилования, замаскированный под применение медицинской науки. Быть милосердным или безжалостным по отношению к нарушителям закона – это нравственный и правовой вопрос, не имеющий отношения к действительной или предполагаемой экспертизе медицинских или психиатрических профессионалов.

6. В 1798 году перед американцами встала задача упразднения рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Они уклонились от исполнения этой задачи, и мы все еще расплачиваемся за этот отказ. В 1998 году мы, американцы, стоим перед задачей упразднения психиатрического рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Мы принимаем эту задачу и привержены работе над ее успешным разрешением. Подобно тому, как американцы до нас постепенно вытеснили недобровольную зависимость (имущественное рабство) договорными отношениями между работодателями и работниками, мы стремимся заменить недобровольную психиатрию (психиатрическое рабство) договорными отношениями между поставщиками помощи и их клиентами.

***

Манлиус, Нью-Йорк, июль 2008.

ссылки

i. Письмо А. П. Чехова к А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.
ii. Wernicke,C. “Zweck und Ziel der Psychiatrischen Kliniken” (Функции и назначение психиатрического учреждения). Kliniches Jarbuch, 1:218-233, 1889.
iii. Szasz, T. “Preface”, в: Szasz, T. editor, The Age of Madness, op. Cit., pp. Xii-xiii
iv. Szasz, T. Liberation By Oppression: A Comparative Study of Slavery and Psychiatry (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2002)
v. Письмо А. П. Чехова к А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.

Обезглавливание в автобусе

2009-07-24T22:32:00.001-07:00

Как мы объясняем разум убийцы?

В авусте 2008 года канадцев шокировала новость о том, что житель Эдмонтона Винсент Ли убил и обезглавил в автобусе незнакомого ему человека. 4 марта 2009 года Винсента Ли объявили невиновным по причине невменяемости.

Почему Ли совершил данное преступление? Судья Суда королевской скамьи Джон Скерфилд ответил так: “ Эти чудовищные действия поражают. Однако действия сами по себе, и контекст, в котором они имели место, сильно указывают на наличие психического расстройства. Он не понимал того, что действия, которые он совершает, противоречат морали”.

Данное истолкование противоречит поведению Ли во время его ареста, произошедшего немедленно после убийства. Ли извинился и попросил полицейских убить его – свидетельство того, что он осознавал то действие, которое только что сделал, а также и то, что правильным оно не было. Тем не менее, власти пожелали лечить его в качестве безумца. И защита, и обвинение попросили суд признать Ли не отвечающим за совершенное деяние. В своем заключительном выступлении Алан Либман, адвокат Ли, сказал судье Скерфилду, что “не имется свидетельств, противоречащих” применению защиты по невменяемости. У других людей, очевидно, также не было причин не соглашаться с этой аргументацией. Они действовали, опираясь на широко принятое в современной культуре предположение о том, что только психически больные люди совершают дикие преступления среди бела дня. Эта идея настолько укоренилась в обществе, что точку зрения каждого, кто предполагает нечто иное, отвергают как мнение или сумасшедшего, или просто мстительного садиста. Как, в таком случае, вообще можно представить “свидетельство” обратного?

История современного закона и психиатрии убеждает, что мы не хотим понимать умственного состояния убийцы, что потребовало бы от нас идентифицировать себя с ним, так что он покажется нам человеком, похожим на нас, в большей степени, чем мы готовы с этим согласиться в своем воображении.

Для понимания поступка, подобного поступку Ли, требуется обратить внимание на вербальное и невербальное поведение обвиняемого, и, если неообходимо, попросить его объяснить причины своего беззакония собственными словами. Мы делаем прямо противоположное: мы не разрешаем обвиняемому говорить вообще. Вместо этого, мы приглашаем дутых экспертов, которых мы называем “психиатры”, и просим их истолковать для нас преступление злодея. Они сообщают то, что мы желаем услышать, иллюстрируя тем самым известную поговорку: “Кто платит трубачу, тот заказывает и музыку”. Они рефлективно “обнаруживают”, что в точности в тот самый момент, когда человек совершал преступление, он был “безумен”. Таким образом, преступление перестает быть осознанным действием: это просто событие, “продукт психического заболевания”.

В этом сюжете невероятно важная роль отводится времени. Обвиняемый должен быть признан безумным во время совершения преступления; в последствии, он должен быть “умственно способен” предстать перед судом. Однако, хотя он и может предстать перед судом, признаться в своем приступлении и принять свою вину он не может; он должен заявить о невиновности, так чтобы мы могли признать его “невиновным по причине невменяемости”. Таковы правила игры, которым он должен подчиниться, и в соответствии с котороыми мы должны (ошибочно) понимать его. Неудивительно, что для нас его преступление “не имеет смысла”.

Возвращаясь к обезглавливанию, какого рода объяснения мы ожидаем? Якобинцы обезглавливали людей потому, что верили, будто те, кого они обезглавливают, заслуживали гильотину за свои преступления против французского народа и государства. Если бы Ли заявил, что его жертва заслужила обезглавливания, мы истолковали бы это утверждение как симптом его собственного сумасшествия, а не в качестве объяснения обезглавливанию жертвы. Следовательно, нам нужно задаться вопросом: какого рода утверждения мы принимаем или не принимаем в качестве “объяснений”? Какие люди могут, а какие не могут давать заслуживающие доверия объяснения?

Разные люди зачастую придерживаются весьма разных взглядов на то, что следует считать объяснением. Пытаясь объяснить развитие человеческой расы, некоторые люди предпочитают натуралистические объяснения (эволюция), а другие прибегают к сверхъестественным (идеи о сотворении). Схожие принципы зачастую привлекают для объяснения хорошего и плохого поведения. Замечательно, однако, что в то время как наши естественные науки используют одни и те же законы для того, чтобы объяснять, почему самолеты летают, и почему они разбиваются, или почему препараты лечат и почему они причиняют вред, в “науках о поведении (поведенческих отклонениях)”. мы применяем один набор принципов, чтобы объяснять обычные виды поведения, и другой – чтобы объяснять крайне необычные поведенческие отклонения. Первые мы относим засчет свободы воли. Вторые – засчет отсутствия свободы воли, характерного для (острого) психического заболевания. Иными словами, объяснение обычного поведения мы связываем с мотивами, которые имелись для такого поведения у действующего лица. А крайние поведенческие отклонения – связывая их с (несуществующим) психическим заболеванием в качестве причины таковых.

Истина заключается в том, что мотивы существуют для убийства, но не для меланомы. Причины существуют для меланомы, но не для убийства. Тем не менее, идея невменяемости – и особенно, защиты по невменяемости – это вопрос закона, а не логики. “Жизнь закона не складывалась из логики”, - напоминает нам Оливер Уэнделл Холмс, - она складывалась из опыта”.

На протяжении более чем полувека я настаивал на том, что “психическое заболевание” - это метафора, и что приписывать “ему” ужасающие преступления – абсурдно. Боги, дьяволы и психические заболевания не совершают убийств или чего бы то ни было еще. При любых обстоятельствах и во все времена только мы – сами – являемся действующими лицами своих поступков. Именно в этом заключается проблема в отношениях между законом и психиатрией.

Мы относим дурные поступки засчет одержимости демонами или расстроенного разума, дабы избавить себя, а также своих собратьев-людей от лежащей на нас беспощадной ответственности за то, как мы живем. Поскольку психическое заболевание исполняет эту важную роль, мы цепляемся за него точно так же, как цепляемся за жизнь. Объявление обвиняемого невиновным по невменяемости маскируется под “открытие” или “определение”, совершенное судьями и психиатрами. В действительности, оно представляет собой коллективное общественное решение о том, как мы – действующие лица и учреждения, контролирующие злодея – должны с ним обращаться. Заявление, будто мы его “лечим”, влияет наше самочувствие лучше, чем влияло бы признание в том, что мы его наказываем. Правительственные психиатры Америки “лечили” Джона Хинкли, несостоявшегося убийцу президента Рейгана, на протяжениии 25 лет. Они по-прежнему пытаются “излечить” его. А Санта-Клаус по-прежнему приносит рождественские подарки.

Часто говорят, что психическое заболевание таинственно. Оно таким не является. “В сумасшествии есть метод”, говорит нам Шекспир. Однако, конечно же, мы не можем разглядеть метода, если не желаем его увидеть. Ли и канадская пресса сообщили нам достаточно для того, чтобы понять, что произошло. Китайский эмигрант Винсент Ли не смог наладить свою жизнь ни в Канаде, ни в Китае. За несколько лет до убийства, без дома, без одного пенни денег, без надежды на будущее, Ли пешком покинул Торонто, предположительно, чтобы вернуться в Манитобу. Обнаруженный полицией и помещенный в психиатрический стационар, он получил комнату и стол, которых он хотел, и лечение, которого он не хотел. Считавшийся опасным психотиком, он, тем не менее, сумел убежать. Власти не пытались разыскать его. Рассматривать такого человека, как Ли, в качестве пациента, - это лицемерие, и каждый понимает, что это так. В Эпоху Безумия, однако, общественные реалии устанавливает психиатрия, точно также, как в Эпоху Веры их определяла церковь.

Ни легкие, ни печень не подводили Винсента Ли. У него отказала жизнь, и он понимал это. От неудавшейся жизни не существует медицинского излечения. Обезглавить незнакомца в автобусе, точно также, как “отправиться пешком” из Онтарио в Манитобу – это сообщение. Что же Ли пытался сказать? Давайте его послушаем.

“С момента своего ареста”, - сообщают газеты, - “Ли отказывался говорить с обвинителями и защитником, которого ему назначил суд. Когда судья вновь спросил его после перерыва [в процессе], хочет ли он адвоката, Ли покачал головой и затем тихо произнес: “Пожалуйста, убейте меня”. Реплику Ли услышали репортеры, ее подтвердили клерки, присутствовавшие в суде, однако она не была принята судьей”. Ее не принял также и доктор, который “обследовал” Ли. Психиатр обвинения доктор Стэнли Ярен заявил суду, что “У Ли имеются очень серьезные шансы на выздоровление, и что он был в других отношениях “честным человеком”, который очевидно был не в своем уме, когда верил, что действует по указаниям Бога”.

Как ни безнадежна была его ситуация до убийства, после убийства она стала хуже, чем безнадежна, и Ли знает также и об этом. Возможно, он надеялся умереть в своем неудавшемся марше смерти в Виннипег. Возможно, ему не хватало мужества, чтобы совершить самоубийство. В любом случае, он желает умереть сейчас, и не говорит, будто это Бог сказал ему, что смерть – надлежащее наказание за его деяние.

Никто и ничто неспособно возвратить мертвого. Не может и поступок Ли быть искуплен или “пролечен”. В прежние времена, люди понимали трагедию. Сегодня мы предпочитаем “понимать” ее под видом безумия – проявляющегося в виде “бессмысленных” поступков.

18 мая 2009 г.

Впервые эта статья была опубликована в Liberty Magazine.

русский перевод опубликован с любезного разрешения доктора Томаса Саса

Что такое антипсихиатрия?

2009-07-24T14:28:00.000-07:00

Словарь английского языка Merriam-Webster определяет психиатрию как “раздел медицины, который расcматривает психические, эмоциональные и поведенческие расстройства”. Википедия – как “медицинскую специальность, существующую для того, чтобы изучать, предотвращать и лечить психические расстройства у людей”. Эти описания не сообщают нам, что психиатр делает и какие действия от него ожидаются с точки зрения закона и профессии. Такое умолчание скрывает неприглядную истину: психиатрия – это принуждение, маскирующееся под заботу. Оно свидетельствует о том, что это скудное прикрытие настолько эффективно, а наше нежелание увидеть неприятную истину о себе и почитаемых нами учреждениях настолько велико, что большинство либертарных авторов как в прошлом, так и сегодня оставляют психиатрию на откуп самой себе.

Специалистов в медицине выделяют по тем диагностическим и терапевтическим методам, которые характеризуют их работу: патологоанатом исследует клетки, ткани и жидкости тела; хирург рассекает живой организм, удаляет пораженные ткани и восстанавливает неработоспособные части тела; анестезиолог приводит людей в состояние бессознательности и нечувствительности к боли; а психиатр – принуждает и извиняет. Он определяет невиновных индивидов в качестве “психически больных и опасных для себя и окружающих” и лишает их свободы. Кроме этого, он извиняет преступления, когда освобождает людей от ответственности за их действия и по их обязательствам, свидетельствуя в суде под присягой о том, что люди, виновные в нарушении закона, не отвечают за свои преступные действия.

Первая из этих двух практик называется “водворение в [психиатрическое] учреждение в неуголовном порядке”, вторая – “защита по невменяемости”. Эти право-психиатрические вмешательства представляют собой два столпа, на которых стоит то сооружение, которое мы называем “психиатрия”.

Ради справедливости, следует отметить, что психиатры, кроме этого, выслушивают и разговаривают с людьми, которые обращаются к ним за помощью. Однако это никак не выделяет их из среды всех остальных: практически каждый делает то же самое. Трудность, присущая психиатрии – очевидная, но слишком часто упускаемая из виду, - заключается в том, что этот термин обозначает две практики, радикально отличающиеся друг от друга: лечение - “исцеление душ” при помощи разговора и принуждение – контролирование людей при помощи силы, одобренное и санкционированное государством. Критики психиатрии, журналисты и общественность с одинаковой систематичностью не замечают разницы между языковой практикой консультирования клиентов, обратившихся за помощью по своему желанию, и судебной практикой принуждения-и-извинения в отношении пленников психиатрической системы.

Хлеб с маслом современного психиатра складываются из 1) выписывания рецептов на психоактивные препараты с претензией на то, что они терапевтически эффективны в отношении психических заболеваний; 2) выписывания этих препаратов людям, желающим их принимать, и принуждения людей, объявленных “психически серьезно больными” принимать эти препараты против своей воли и 3) превращение добровольных психиатрических пациентов, которые представляются “опасными для себя и окружающих”, в недобровольных психиатрических пациентов. В самом деле, у современного психиатра больше нет выбора отвергнуть применение силы в отношении пациентов: такое поведение расценивается как отступление от профессиональной ответственности.

В 1967 году моим усилиям подорвать претензии на нравственную состоятельность альянса между психиатрией и государством был нанесен серьезный удар: создание антипсихиатрического движения.
Знаменитый афоризм Вольтера «Господь да избавит меня от друзей, а о врагах я позабочусь сам» оказался более чем уместен к тому, что произошло после этого: хотя моя критика союза между психиатрией и государством прозвучала на двадцать лет раньше, чем произошло изобретение термина «антипсихиатрия» и его начали делать популярным, меня зачислили в «антипсихиатры», а мои критики не замедлили объявить меня «ведущим антипсихиатром» и на этом основании отвергнуть мои аргументы.

Отрицание психиатрическим истеблишментом моей критики понятия “психическое заболевание” и отстаивание им принуждения - в качестве лечения, а извинения преступлений - в качестве гуманизма, не представляло угрозы моей работе. Как раз наоборот.

Современные “биологические” психиатры молчаливо признали, что психические заболевания не являются и не могут являться заболеваниями мозга: как только предполагаемая болезнь оказывается установленным заболеванием, ее перестают рассматривать как психическое расстройство и относят к заболеваниям тела; или, в случае неизменного отсутствия такого свидетельства, она становится незаболеванием. Вот таким образом одна разновидность сумасшествия – нейросифилис – стала заболеванием мозга, а другая – мастурбационное безумие – была вычеркнута из списка заболеваний.

Неудивительно, что чем упорнее я напоминал психиатрам о том, что лица, помещенные в психиатрический стационар, лишены свободы, тем ревностнее психиатры настаивали, что “психическое заболевание – такая же болезнь, как и любая другая”, а психиатрические больницы – полноценные медицинские учреждения. Так отстаивание психиатрическим истеблишментом принуждения и извинение преступлений укрепило мои доводы о метафорической природе психического заболевания, а также о важности делать различие между принудительной и договорной психиатрией.

Я достаточно давно утверждаю, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, а не болезни, что принудительные психиатрические отношения подобны принудительным трудовым отношениям (рабству), и большую часть своей профессиональной жизни провел, критикуя понятие психического заболевания, возражая против практик недобровольной госпитализации и настаивая на упразднении психиатрического рабства.

В конце 1960-х группа психиатров, ведомых Дэвидом Купером (1931–1986) и Рональдом Лэйнгом (1927–1989), начали критиковать традиционную психиатрию, в особенности, так называемые соматические лечебные меры. Однако вместо того, чтобы добиваться упразднения институциональной психиатрии, они задались целью заменить ее собственной разработкой, которую они назвали «антипсихиатрия». С помощью этого драматического, но ошибочного названия они привлекли внимание к себе – и отвлекли внимание от того, чем именно они занимались. Что по-прежнему включало в себя принуждения и извинения, основанные на психиатрической власти и авторитете.

Антипсихиатрия, таким образом, - это разновидность психиатрии. Психиатр в качестве профессионала здравоохранения – это обман. Точно так же и антипсихиатр. В книге «Психиатрия: наука лжи» я показал, что психиатрия, в качестве имитации медицины, представляет собой разновидность шарлатанства. В этой книге я покажу, что антипсихиатрия – разновидность альтернативной психиатрии – это шарлатанство в квадрате.

Мои работы не составляют часть психиатрии или антипсихиатрии и не принадлежат ни к одной из них. Они принадлежат к концептуальному анализу, общественно-политической критике, защите свободы и здравого смысла. Вот почему я отвергаю равно как психиатрию, так и антипсихиатрию.

Это эссе представляет собой отредактированное извлечение из книги Antipsychiatry: Quackery Squared, которая должна быть издана Syracuse University Press в сентябре 2009 года
Русский перевод подготовлен и опубликован с любезного разрешения автора

Лечебные меры без заболеваний

2008-06-26T04:24:00.000-07:00

С психиатрически корректной точки зрения, психические болезни «подобны телесным заболеваниям»; на самом деле, они авторитетно заявлены в качестве «заболеваний мозга». Истина состоит в том, что они таковыми не являются.

В медицине имеются заболевания, и для них иногда имеются лечебные меры. В психиатрии заболеваний нет, однако всегда имеются лечебные воздействия, то есть, процедуры, объявленные «терапиями» для категорий, представляющих собой диагнозы. Дисаналогия между заболеванием тела и психическим заболеваним порождает много путаницы, в которой, пожалуй, наиболее значительным является ложное верование в то, что антипсихотические препараты действуют аналогично антибиотикам и антигипертензивным лекарствам.

Имеются объективные критерии для того, чтобы определить, страдает ли человек, скажем, острой формой гонореи. Это делает разумным ставить вопрос о том, эффективен ли пенициллин против гонореи. Бессмысленно, однако, ставить вопрос о том, эффективен ли антипсихотик, такой как зипрекса, против шизофрении, потому что не имеется объективных критериев, позволяющих выяснить, имеет ли человек это якобы расстройство. Вот почему тщетно дискутировать о том, «работает» ли тот или иной препарат. Все, что мы можем выяснить, это: желает ли или нет данный психиатрический пациент принимать данное психотропное средство; желает ли данный член семьи пациента, чтобы его «любимый человек» принимал данное психотропное вещество, и так далее.

В отношении так называемых препаратов, изменяющих сознание, будь то героин или галоперидол, добавление принуждающей власти государства к противоречию относительно терапевтической эффективности того или иного подобного вещества еще более запутывает ситуацию.

Мы считаем клерикально-религиозное принуждение злом вне зависимости от его предполагаемых теологических благ. Так было не всегда, и сегодня дело обстоит по-иному в других частях мира. Сходным образом, у нас имеется выбор между тем, чтобы рассматривать клинико-психиатрическое принуждение как «благо», потому что оно «является терапией», или как зло, вне зависимости от его якобы терапевтических выгод.

На мой взгляд, окончательным арбитром в вопросе о том, вредит психиатрический препарат пациенту или помогает ему, является сам пациент. А наилучший способ выяснить, действительно ли индивид считает, что психиатрическое средство вредит либо помогает ему, – это понаблюдать за его поведением, но не его словами, и уж точно не за словами психиатров и фармацевтических компаний.

Если «душевнобольной пациент» ищет препарат и платит за него, то он ему помогает; если он избегает препарата и не желает за него платить, тот вредит ему.

Глупо объявлять целые классы препаратов «лечебными» или «ядовитыми», плохими или хорошими, опасными или безопасными, потому что эффект, который они оказывают, зависит от дозы, а также потребителя и социального контекста.

С экономико-политической точки зрения, препараты – в особенности, психиатрические препараты – можно разделить на две группы: 1) вещества, которые люди желают принимать и за которые они желают платить, такие как снотворные; и 2) вещества, которые люди принимать не желают, и за которые они платить не хотят, такие как антипсихотики. Не случайно, что препараты, которые люди отвергают, как правило, назначаются им против воли.

Зелийный клондайк

Поскольку многие препараты воздействуют на мозг, а мозг влияет на наше поведение, применение нейролептиков и других психиатрических средств обернулось клондайком не только для фармацевтических компаний, психофармакологов и адвокатов, работающих по делам о причинении личного вреда, но также и для психиатров, с готовностью выступающих в качестве свидетелей-экспертов в тяжбах о компенсации ущерба в связи с психическим заболеванием, лечением препаратами, а также якобы научным пониманием психиатрами людской «опасности для себя и других» (самоповреждения, самоубийства, оскорбления действием, убийства). Эти фальшивые эксперты также подразделяются на две группы, которые мы можем назвать «пролекарственные» и «антилекарственные» психиатры.

Пролекарственные психиатры заявляют, что психотропные препараты излечивают душевные заболевания, которые часто проявляются в самоубийствах и убийствах. Когда пациент не принимает «назначенное лекарство», а затем убивает себя или других, эти эксперты возлагают вину за поведение пациента на «неизлеченное психическое заболевание». Пролекарственный психиатр приписывает действие психическому заболеванию, а бездействие – личности, которую он называет «психически больной» – и свидетельствует в суде, что пациент не отвечает перед законом за свои беззаконные действия.

Антилекарственные психиатры заявляют, что психотропные препараты вызывают или предрасполагают самоубийства и убийства. Когда пациент принимает «назначенное психиатрическое» лекарство, а затем убивает себя или других, антилекарственные психиатры возлагают вину за поведение пациента на психотропное средство. Антилекарственный психиатр приписывает действие определенным психотропным препаратам (но никаким другим, таким, к примеру, как алкоголь и никотин), а бездействие – пациенту, которого он рассматривает в качестве жертвы психиатрической небрежности – и свидетельствует в суде о том, что фармацевтическая компания (заклейменная как «Big Pharma») виновна в убийстве по неосторожности.

Члены этих двух групп сходны между собой в одном критически важном аспекте: ни один из них не считает пациента морально ответственным действующим лицом. Я считаю, что ни психическое заболевание, ни психиатрические препараты не вызывают самоубийства или убийства. Убивать – себя или других – это волевой акт, за который действующее лицо отвечает.

Про- и антилекарственные психиатры напоминают друг друга и в ошибочном применении понятия причинно-следственной связи. Существует важное различие между тем, каким образом такое средство как секонал (барбитурат) вызывает сон, и тем, как такой препарат как зипрекса (антипсихотик) «вызывает» самоубийство. Сон – это биологическое состояние. Самоубийство – это действие. Действительно, антипсихотические препараты способны вызывать мучительные ощущения, способные «побудить» человека к тому, чтобы убить себя. Но многие из жизненных неурядиц – развод, увечащее заболевание, смерть любимого человека – могут сделать то же самое. Принудительное назначение препаратов – это нравственное и политическое зло, даже если оно не влечет за собой биологически вредных последствий. Если оно их вызывает, это умножает зло.

«Если вы пропустили первую петлю для пуговицы, – отмечал Гете, – вы не сумеете застегнуть пальто». Бывают, однако, времена, когда пропускать первую петлю – это политкорректно и социально приемлемо. Я считаю, что в такое время мы и живем.

Современный психофармаколог подобен человеку, который застегивает первую пуговицу во вторую петлю, а затем пытается заставить платье сидеть на нем прилично. Где же первое отверстие для пуговицы? Это суть той проблемы, из-за которой люди принимают, или подвергаются принуждению принимать, психотропные препараты. А где вторая петля? Это священный символ, именуемый «психическое заболевание». Сегодня человек, который делает себе профессию из застегивания одежды «по-научному» (но неправильно), обильно вознаграждается, а тот, кто настаивает на том, чтобы застегивать одежду правильно, (но «ненаучно»), отвергается в качестве бесстрастного шарлатана.

Социально-правовой контекст

Современное психофармакологическое лечение следует помещать в соответствующий социально-правовой контекст. Каков этот контекст?

Это общество, в котором нравственная правомерность психиатрического принуждения и этатистские правила в отношении препаратов – представленные запретом на препараты, рецептурным законодательством и криминализацией самолечения – принимаются как должное. Параметры, которые они устанавливают, не должны оспариваться и не могут. "Научный" психофармаколог – при поддержке правительства и фармацевтических компаний – принимает концептуальные допущения и принудительные практики психиатрии: психическое заболевание –медицинская болезнь, такая же как любая другая, заточение психиатрического пациента – медицинское лечение, такое же как любое другое. Он оценивает психиатрию в качестве медицинской специальности, а лечение психиатрическими препаратами – в качестве медицинской химической терапии. Результатом становится принятая в обществе претензия на то, будто отношение между пациентом с психическим заболеванием и антипсихотическим препаратом "точно такое же", как отношение между пациентом с инфекционным заболеванием и антибиотиками. Это ложь. Вместо этого, связь между принудительно "излечиваемым" психиатрическим пациентом и антипсихотическими препаратами напоминает связь между женщиной, насильно принуждаемой к половому акту, и сексуальными выделениями насильника. Принудительное введение препаратов – это форма "терапевтического" изнасилования.

Впервые опубликовано в The Freeman, 58: 24-25 (March), 2008.

Опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса и г-на Шелдона Ричмана, редактора журнала the Freeman

МИФ ДУШЕВНОЙ БОЛЕЗНИ

2008-02-11T19:42:00.000-08:00

Предисловие

Идея написать эту книгу возникла у меня лет десять тому назад, когда я накопил достаточный опыт в области психиатрии. Меня все больше удивлял неясный, прихотливый и, в общем, неудовлетворительный характер общепринятых представлений о душевной болезни, ее следствиях, диагнозе, прогнозе и методах лечения. Мне казалось, что, хотя понятие душевной болезни, вытекая из исторической общности медицины и психиатрии, наделено замечательным историческим смыслом, в нем нет здравого смысла. Хотя концепция душевной болезни могла быть полезной в XIX веке, сегодня она никчемна как научное понятие и пагубна как понятие социальное.
Неудовлетворенность медицинским обоснованием и концептуальными основами психиатрии возникла отнюдь не сегодня, однако пока мало сделано для выявления сути проблемы, не говоря уж о ее решении. В психиатрических кругах вопрос «Что такое душевная болезнь?» выглядит почти что бестактным. За пределами психиатрических кругов душевной болезнью принято считать то, что таковой считает психиатрия. Таким образом, ответ на вопрос «Кто такие душевнобольные?» звучит так: «Это те, кто помещен в психические лечебницы, и кто консультируется у психиатров в их частных конторах».
Наверное, эти ответы звучат глупо. Если это так, объяснение тут одно – они действительно глупы. Как бы то ни было, трудно дать ответы лучше, если не обременить себя (1) другой постановкой вопроса (к примеру, «Душевная болезнь – это болезнь?») и (2) смещением цели от понимания душевной болезни к пониманию людей.
Назрела необходимость пересмотреть проблему душевной болезни. Что касается психиатрических, психологических и социальных вопросов, то здесь в нашем обществе присутствует неразбериха, неудовлетворенность и напряженность. Считается, что душевная болезнь – главная из медицинских проблем нации. Статистические данные, приводимые в пользу этого мнения, впечатляют: более полумиллиона больничных коек для душевнобольных и предположительно 17 миллионов человек, в той или иной мере страдающих душевными болезнями.
Понятие душевной болезни широко используется в средствах массовой информации – в газетах, на радио и телевидении. Иногда душевный недуг приписывают знаменитым людям – к примеру, Адольфу Гитлеру, Эзре Паунду, Эрлу Лонгу. Иной раз ярлык приклеивают падшим, самым несчастным членам общества, в особенности, если они обвиняются в преступлении.
Популярность психотерапии и потребности в ней, якобы присутствующей у людей, неуклонно растет. В то же время, нет возможности ответить на вопрос «Что такое психотерапия?». Термин «психотерапия» охватывает практически все, чем занимаются люди в компании с другими. Психоанализ, духовное наставничество, воспитательная работа с заключенными и многие другие виды деятельности называются «психотерапией».
Эта книга – своеобразная попытка рассеять упомянутые несообразности и, тем самым, очистить психиатрическую атмосферу. Части I и II посвящены анализу социально-исторических и эпистемологических основ современной концепции душевной болезни. Здесь утверждается, что вопрос «Что такое душевная болезнь?» неотделим от вопроса «Что делают психиатры?». Моя первая задача, соответственно, состоит в том, чтобы представить в высшей степени «деструктивный» анализ концепции душевной болезни и психиатрии как псевдомедицинской инстанции. Я уверен, что такая «деструкция», подобно разрушению старых зданий, просто необходима, если мы намерены построить новое, более комфортное жилье для науки о человеке.
Поскольку трудно сломать одну модель, не предложив другой ей на замену, мне придется найти иную точку зрения. Моя вторая задача – предложить «конструктивный» синтез того знания, которое я нахожу полезным для заполнения пробела, оставленного мифом о душевной болезни. Части III, IV и V посвящены представлению системной теории индивидуального поведения, основанной частично на материалах из психиатрии, психоанализа и других дисциплин, и частично на моих собственных наблюдениях и идеях. Отсутствие в психиатрических теориях моральных норм и нормативных стандартов, как четко заявленных целей и правил поведения, отдалило психиатрию от той самой реальности, которую она пытается описать и объяснить. Я попытался исправить этот изъян с помощью «теории игр» человеческого бытия, позволяющей нам соотнести этические, политические, религиозные и социальные соображения с более традиционными, консервативными понятиями медицины и психиатрии.
Хотя я утверждаю, что душевная болезнь – миф, эту книгу нельзя рассматривать как попытку «развенчать» психиатрию. Сейчас слишком много книг, которые пытаются либо рекламировать психиатрию и психотерапию, либо обличать и ту, и другую. В первых, как правило, излагается и разъясняется, почему та, и как иная форма поведения подпадает под «душевную болезнь», и чем психиатр может помочь человеку, страдающему от такого недуга. В последних часто проводится «атака двумя флангами», т.е. предлагается считать, что (а) сами психиатры «душевно больны», и (б) психиатрия – несостоятельный метод для «лечения» недуга, проявляющегося в таких серьезных симптомах, как при душевной болезни.
Поэтому, я хотел бы пояснить, что, хотя я считаю концепцию душевной болезни недейственной, я убежден, психиатрия могла бы стать наукой. Кроме того, я полагаю, что психотерапия – эффективный метод, помогающий людям не столько оправиться от «болезни», сколько узнать что-то о себе, других и жизни вообще.
Подводя итог, замечу, что это не книга по психиатрии, и это не книга по природе человека. Это книга о психиатрии. В ней ставится вопрос о том, что люди (в частности, психиатры и пациенты) сделали друг с другом и друг для друга. Это также и книга о человеческой природе, точнее, о человеческом поведении, поскольку в ней предлагаются наблюдения и гипотезы, касающиеся того, как люди живут.

Т.С. Сас
Сиракузы, Нью-Йорк

Введение.

Наука должна начинаться с мифов и с критики мифов

Карл Р. Поппер, «Философия Науки»

Психиатрию принято определять как медицинскую специальность, имеющую дело с диагностикой и лечением психических заболеваний. Я утверждаю, что такое определение, широко принятое сегодня, объединяет психиатрию в одну компанию с алхимией и астрологией и помещает ее в категорию псевдонаук. Причина этого в том, что такой вещи, как «психическое заболевание», не существует. Сегодня психиатры должны выбирать между тем, чтобы продолжать определять свою деятельность в терминах несуществующих сущностей (или субстанций) либо переопределить ее в терминах действительных вмешательств или процессов, в которых они участвуют.
В истории науки мышление в терминах сущностей всегда предшествовало мышлению в терминах процессов. Так алхимики и астрологи говорили о таинственных субстанциях, скрывая тем самым свои методы от общественного рассмотрения. Сходным образом, психиатры упорствуют в том, чтобы говорить о таинственных душевных недомоганиях, и продолжают воздерживаться от полного и откровенного признания того, что они делают. В самом деле, вне зависимости от того, в какой роли - теоретика или терапевта, они могут делать практически все что угодно, но при этом восприниматься по-прежнему в качестве психиатров. Действительное поведение отдельного психиатра может быть поведением врача, психолога, психоаналитика, полицейского, священника, историка, литературного критика, друга, консультанта или учителя – или грубой комбинацией этих ролей. Врач обычно воспринимается в качестве психиатра в той мере, в которой он настаивает, что то, чем он занимается – это вопрос психического здоровья и психического заболевания.
Но предположим, что такой вещи, как психическое здоровье или психическое заболевание, не существует. Что эти термины описывают нечто, существенное или реальное не в большей степени, чем это делали астрологические замечания о влиянии расположения планет на личное поведение . Что тогда?

Методы наблюдения и воздействия в психиатрии

Психиатрия оказалась на перепутье. До сих пор, правилом было осмысление ее предмета в терминах сущностей или субстанций, таких как «заболевание», «невроз», «психоз», «лечение». Сегодня вопрос состоит в следующем: продолжим ли мы двигаться прежним путем, или повернем в сторону мышления в терминах вмешательств или процессов? Если мои усилия рассматривать в этом ракурсе, они направлены, во-первых, на разоблачение основных ложных реалий современной психиатрической мысли, и во-вторых, на закладывание основ для теории личного поведения, опирающейся на понятие процессов.
Расхождения между тем, что люди говорят о своих действиях, и тем, что они делают на самом деле, встречаются во всех областях существования, и среди них в науке, медицине и психиатрии. Именно о таких расхождениях предупреждал своих коллег-физиков Эйнштейн:
«Если Вы желаете выяснить у физиков-теоретиков хоть что-то о методах, которые они используют, я советую Вам строго придерживаться следующего правила: не слушайте, что они говорят, сосредоточьте внимание на их действиях».[i]
Действия говорят громче слов. Очевидно, нет оснований полагать, что и эта пословица, и принцип, высказанный Эйнштейном, равно неприменимы для понимания методов, и следовательно, самой природы, психиатрии.
Вышеизложенный принцип, кроме того, составляет основу системной философии науки, известной как операционализм[ii].
В простом изложении, операционное определение понятия – это такое определение, которое обращается к действительным вмешательствам или операциям. Такое определение можно противопоставить идеалистическому, которое ссылается на основные или «сущностные» качества объекта или идеи.
Современные физические понятия определяются в терминах физических операций, таких как измерение времени, температуры, расстояния и так далее. Прежние физические определения опирались на такие идеальные категории, как флогистлон и эфир. Точно так же психиатрические, психологические или социальные понятия, определенные в терминах операций, обращались бы к действительным вмешательствам или наблюдениям.
На деле, многие современные психосоциальные понятия определены в терминах намерений, интересов и ценностей, провозглашенных самим экспертом. Фактически все сегодняшние психиатрические понятия именно таковы.
Следовательно, если мы зададим вопрос, что же психиатры делают на самом деле, ответ обязательно будет зависеть от того, психиатра какого рода мы имеем в виду. Действительно, психиатры участвуют во всех нижеследующих действиях (и список далеко не полон): они осматривают пациентов, назначают и выписывают препараты и электрошоковое воздействие, подписывают документы о помещении в стационар, обследуют преступников по требованию судебных властей, слушают людей и говорят с ними, предлагают спекуляции в отношении древних и современных исторических событий и личностей, свидетельствуют в суде, проводят исследования в биохимии и нейрофизиологии, изучают обезьян и других животных, и так далее практически до бесконечности.
В этой книге я буду рассматривать психиатрию главным образом в качестве дисциплины, чей особый метод часто описывают, - саркастически, но вполне корректно - как «просто говорение».
Если мы отбросим «просто» как безответное и необоснованно высказанное пренебрежение, а словом «говорение» обозначим общение любого рода, мы получим формулировку основного метода психиатрии, который, хотя он и точен, в действительности признают на удивление немногие психиатры.
Как я уже отмечал, существует глубокое расхождение между тем, что психотерапевты и психоаналитики делают, и тем, что они говорят о своих действиях. То, что они делают, - это просто общаются с другими индивидами (часто называемыми «пациенты»), с использованием языка, невербальных символов и правил; они анализируют – то есть, обсуждают, объясняют и выдвигают спекуляции – о тех связанных с общением взаимодействиях, которые они наблюдают, и в которых участвуют сами. Кроме того, они часто рекомендуют [пациентам] практиковать одни виды поведения и избегать других. Мне кажется, этими фразами правильно описываются действительные операции психоаналитиков и психосоциально ориентированных психиатров. Но что эти эксперты рассказывают себе и другим о своей работе? они говорят так, как если бы были врачами, физиологами, биологами и даже физиками. Мы слышим о «больных пациентах» и «лечении», «диагнозах» и «больницах», «инстинктах» и «эндокринных функциях», и разумеется, «либидо» и «психических энергиях», «свободных» и «связаных».
Все это – подделка и претензии, нацеленные на то, чтобы «омедицинить» определенные стороны исследований человеческого поведения и контроля над ним.
Психиатрия, основанная на методах анализа общения и использующая эти методы, имеет, в действительности, много общего с дисциплинами, занятыми исследованием языков и коммуникативного поведения, такими как семиотика[iii], символическая логика, семантика и философия. Тем не менее, так называемые проблемы психиатрии продолжают формулировать в понятиях, традиционных для медицины .
Между тем, построение понятий в медицине опирается на принципы физики и химии. Так это и должно быть, поскольку задачей медицины было, и продолжает оставаться, изучать и при необходимости изменять физико-химическое строение и функционирование человеческого тела. Факты таковы: человеческое поведение, связанное с использованием символов, не поддается изучению или пониманию рамках этих понятий.
Так мы остаемся связанными неправильным построением понятий и неправильной терминологией. Ни одна наука не может быть лучше, чем позволяет ее лингвистический аппарат. А язык психиатрии (и психоанализа) фундаментально неверен своему собственному предмету: имитация медицины в нем важнее, чем сообщение истины. Нам, однако, не удается прибегать к морально пристрастной и социально манипулятивной терминологии нашей традиционной психиатрии и психоанализа, не расплатившись за это серьезной ценой. И действительно, мы далеко продвинулись в том, чтобы приобретать превосходство над пациентами и власть над ними ценой научной самокастрации и неизбежного профессионального саморазрушения.

Причинность и историцизм в современной психиатрии

Психоаналитическая теория была сделана по образцу детерминистической[iv] модели классической физики. Ошибочность этого переноса в последнее время была достаточно обоснована[v]. Здесь я хочу привлечь внимание к тому особому приложению принципа физического детерминизма к делам человеческим, которое Карл Поппер называет «историцизмом».[vi] Вкратце, историцизм – это доктрина, согласно которой исторические события полностью предопределяются теми событиями, которые им предшествовали, подобно тому, как это происходит с физическими событиями. А значит, историческое предсказание не отличается по существу от предсказывания в физике. В принципе, предсказывание будущих событий по меньшей мере возможно, и составляет, в самом деле, задачу наук о человеке. Для Поппера образцами значительных мыслителей-историцистов являются Платон, Маркс и современные тоталитарные диктаторы а также их апологеты.
Хотя Поппер ссылается на Фрейда в качестве мыслителя-историциста, он не доводит до логического конца критику психоанализа как историцистской доктрины. Очевидно, однако, что не только психоанализ, но также и большая часть традиционной и современной психиатрической теории предполагает, что личное поведение предопределено предшествующими событиями личной истории. Все эти теории принижают и даже отвергают объяснения человеческого поведения в таких понятиях, как свобода, выбор и ответственность. «Каждая версия историцизма, - пишет Поппер, - выражает ощущение того, что какие-то непреодолимые силы сметают тебя в будущее»[vii].
Лучшего описания фрейдовских представлений о поведении человека – «сметенный в будущее» Бессознательным - невозможно пожелать. Более того, в психоанализе «бессознательные силы» не только рассматриваются в качестве причин поведения, но и сами по себе эти силы считаются результатами инстинктивных побуждений и раннего житейского опыта. Здесь, таким образом, заключается решающее сходство между марксизмом и фрейдизмом: каждая из этих историцистских доктрин сводит всепроникающее причинное воздействие на поведение человека к одного типа «причине» или обстоятельству человеческого существования.
В качестве преобладающих причин и объяснений бесчисленным событиям человеческой жизни Маркс выделил экономические отношения, доминирующие в обществе; Фрейд приписал такую же самую власть семейно-историческим, или так называемым генетико-психологическим обстоятельствам. Каждая из этих необоснованных – и, как показывает Поппер, неподдающихся обоснованию и очевидно ложных доктрин, тем не менее, получила в наше время широчайшее признание. Сила признания законом, разумеется, долгое время поддерживала психиатрическую точку зрения, согласно которой определнные виды «ненормального» поведения «вызваны» предшествующим воздействием «психических заболеваний». Такая точка зрения была просто расширена Фрейдом и его сторонниками на все виды поведения, а затем признана даже многими его оппонентами, в особенности, бихевиористами.
Моя оппозиция детерминистическим объяснениям человеческого поведения не означает желания преуменьшить влияние прошлых личных переживаний, которое и в самом деле значительно. Я лишь хочу расширить границы объяснений, опирающихся на понятие свободы воли – иными словами, вернуть свободу, выбор и ответственность в понятийный аппарат и словарь психиатрии.
В делах человеческих, и следовательно, социальных науках, которые пытаются их объяснять, мы сталкиваемся с полным и сложным взаимодействием между наблюдателем и наблюдаемым. Одного этого достаточно, чтобы продемонстрировать явление, которое Поппер удачно обозначил как «нищета историцизма». Например, предсказание социального события само по себе может повлечь за собой его воплощение в жизнь, или послужить тому, чтобы предотвратить его. Самоисполняющееся пророчество служит суровым символом угрозы предсказаний в общественных делах.
Ввиду кричащих несоответствий, заметных в историцистских теориях, закономерен следующий вопрос: почему люди их принимают? Ответом может послужить следующее: историцистская доктрина – это религия, маскирующаяся под науку. Вот как это излагает Поппер:

«Историцисты словно пытаются возместить себе утрату неизменного мира, цепляясь за веру в то, что изменение можно предвидеть, поскольку им правит неизменный закон»[viii].
Любопытно, что Фрейд – убежденный детерминист и историцист – предложил похожее объяснение того, почему люди прибегают к религии: он относил религиозное верование засчет неспособности человека перенести утрату привычного мира детства, символизируемого отцом-защитником. Таким образом, человек создает Отца Небесного и воображаемую копию защищенной ситуации детства, чтобы заместить ими действительного или желаемого отца и семью. Различие между традиционной религиозной доктриной, современным политическим историцизмом и психоаналитической ортодоксией, таким образом, заключается в фигурах «защитников»: это, соответственно, Бог и его священники, тоталитарный вождь и его апологеты, Фрейд и психоаналитики.
Критикуя религию за то, что она представляет собой скрытый инфантилизм, Фрейд в то же время игнорировал социальные характеристики закрытых обществ и психологические характеристики их приверженцев[ix]. Так ему не удалось разглядеть религиозный характер движения, которое создал он сам. Именно таким образом на свет появился парадокс, известный как психоанализ: система, сочетающая в себе историцистскую доктрину и антиисторицистскую терапию. Пожалуй, нам следует предположить, что для Фрейда и тех, кто к нему присоединился в ненадежные ранние годы развития психоанализа, историцизм выполнил ту же самую роль, что и для других: он предоставил им скрытый источник утешения и безопасности от угрозы непредвиденных и непредсказуемых изменений. Такая точка зрения согласуется с современным использованием психоанализа и динамической психиатрии для того, чтобы скрывать и затушевывать нравственные и политические конфликты в качестве якобы просто проблем личности.
Что, в таком случае, нам остается сказать о связи между психосоциальными законами и физическими законами? Мы можем утверждать, что они не схожи между собой. Психосоциальные события не вызывают человеческое поведение, связанное с использованием символов, подобно тому, как одни физические события приводят к другим физическим событиям. И действительно, использование таких терминов, как «причина» и «закон» в связи с человеческими делами следует признать скорее метафорическим, чем буквальным.
Наконец, подобно тому, как законы физики относительны и зависят от массы, также и психосоциальные законы относительны и зависят от социальных условий. Иными словами, законы психологии невозможно формулировать независимо от законов социологии.

Психиатрия и этика

В этой книге я рассмотрю психиатрию в качестве теоретической науки, состоящей в исследовании личного поведения. Ее задачей, следовательно, будет описать, выяснить и истолковать разновидности игр, в которые люди играют друг с другом и с самими собой; как они эти игры осваивают; почему они любят в них играть; какие обстоятельства благоприятствуют тому, чтобы они продолжали играть в старые игры или начали играть в новые; и так далее. Действительное поведение – безусловно, это данное, из которого вытекают природа и правила игры. Среди многочисленных видов поведения, в которые вовлекается индивид, вербальная форма – то есть, общение посредством общепринятого языка, - составляет одну из центральных областей интересов психиатрии. Таким образом, именно в игре в языковые игры встречаются интересы лингвистики, философии, семиотики и психиатрии. Каждая из этих дисциплин обращается к различным аспектам языковой игры: лингвистика занимается ее формальной структурой, философия и семиотика – познавательной структурой, и психиатрия – личным значением и общественным использованием. Я надеюсь на то, что такой подход повлечет за собой весьма необходимое и запоздалое воссоединение между психиатрией с одной стороны, и этикой и философией – с другой. Такие вопросы, как: Как живет человек? Как он должен жить? - традиционно относили к сфере этики, религии и философии. До второй половины XIX века психология и психиатрия были связаны с этикой и философией значительно теснее, чем сегодня. Например, большая часть того, что раньше называли «моральной философией», сегодня называется «социальная психология» или просто «психология». На протяжении минувшего века или около того, психологи рассматривали себя, а также признавались другими, в качестве действующих эмпирически ученых, чьи методы и теории предположительно те же самые, что и у биолога или физика. Фактом, однако, остается то, что до тех пор, пока психологи обращаются к вопросам, указанным выше, их работа существенно отличается от работы ученого в области естественных наук. Психологи и психиатры имеют дело с моральными проблемами, разрешить которые медицинскими средствами, я считаю, они не могут.
В качестве итога: до тех пор, пока психиатрические теории стремятся объяснять, а системы психотерапии берутся изменять человеческое поведение, утверждения, касющиеся целей и ценностей должны быть обязательны для всех теорий личного поведения и психотерапии.

Истерия в качестве парадигмы психического заболевания

Если отсчитывать от работ Шарко в области истерии и гипноза, современная психиатрия насчитывает приблизительно сто лет. Как началось и развивалось исследование так называемых психических заболеваний? Какие экономические, моральные, политические и социальные силы помогли отлить его в нынешнюю форму? И, пожалуй, самое важное – какое воздействие оказала медицина, особенно понятие телесного заболевания, на развитие понятия психической болезни?
Моя стратегия в этом исследовании будет заключаться в том, чтобы ответить на эти вопросы, используя конверсионную истерию в качестве исторической парадигмы того сорта явлений, на которые ссылается термин «психическое заболевание». Я выбрал истерию по следующим причинам:
С исторической точки зрения - это проблема, которая захватила внимание пионеров нейропсихиатрии Шарко, Жане и Фрейда, и проложила колею для разграничения между неврологией и психиатрией.
С логической точки зрения, истерия ставит вопрос о необходимости отличать телесные заболевания от имитации таких заболеваний. Она ставит перед врачом - и всеми остальными – задачу разграничивать «действительные», или подлинные заболевания, от «воображаемых», или поддельных болезней. Это различение – между фактом и факсимиле, объектом и символом, физикой и психологией, медициной и моралью – остается стержневой проблемой современной психиатрической эпистемологии.
С психологической и социальной точек зрения, истерия предлагает хороший пример того, как так называемое психическое заболевание может быть определено наиболее адекватно в терминах использования символов, следования правилам и игры в игру. Иными словами, истерия – это: 1) форма бессловесного общения с использованием особого набора символов; 2) система поведения, подчиняющегося определенным правилам недомогания, беспомощности и принуждения; и 3) межличностная игра, характеризуемая, среди прочего, стратегиями обмана, нацеленными на достижение цели господства и контроля.
Более того, я считаю, что истолкование истерии, которое я представлю, полностью применимо – с надлежащими изменениями – ко всем так называемым психическим заболеваниям, а также к личному поведению в общем. Наблюдаемое разнообразие среди психических заболеваний – например, различия между истерией, депрессией, паранойей, шизофренией и так далее - могут расматриваться как аналогии разнообразию, наблюдаемому среди языков. В каждом случае, за очевидными феноменологическими различиями, имеются определенные основные сходства. В отдельной семье языков, например, индоевропейской, имеются важные сходства в структуре и функции. Так, английский, французский, немецкий и голландский имеют друг с другом много общего, в то же время значительно отличаясь от венгерского. Сходным образом, истерия и сновидения – то есть, основанные на картинках языки истерических конверсий и снов – тесно напоминают друг друга: каждый состоит из символизирующих что-то знаков. И оба отличаются, скажем, от языка паранойи, в котором используется обычный язык, и который обязан своей характерной формой и воздействием не особенному характеру своих символов, а особому использованию, для которого привлекаются обычные лингвистические знаки.
Но если истерия – не психическое заболевание, и если, в действительности, такой вещи как психическое заболевание нет, почему мы именно так называем те явления, которые мы так называем?

Изобретение психического заболевания.

До середины XIX века, и в дальнейшем, под заболеванием подразумевалось телесное недомогание, типичным проявлением которого было изменение телесной структуры: то есть, видимая деформация, болезнь или повреждение, например, искривление конечности, изъязвление кожи, перелом или ранение. Поскольку в таком первоначальном смысле заболевание определялось изменившейся структурой тела, врачи отличали заболевания от незаболеваний в соответствии с тем, удавалось ли им обнаружить ненормальные изменения в строении тела человека. Вот почему после того, как вскрытие тел было разрешено законом, анатомия составила основу медицинской науки: таким способом врачи оказывались способны определить многочисленные изменения в структуре тела, которые иначе выявить не удавалось. По мере того, как развивались все более специализированные методы исследования тканей и жидкостей тела, навыки патологоанатомов и специалистов по патологиям в установлении доселе неизвестных телесных заболеваний чрезвычайно расширились. Анатомические и патологические методы и критерии продолжают играть постоянно возрастающую роль во врачебных навыках установления изменений в физикохимической целостности тела и обнаружения разницы между людьми, проявляющими такие поддающиеся обнаружению проявления заболеваний, и теми, у кого их нет.
Важно ясно понимать, что современная психиатрия – и определение новых психических заболеваний – начались не с установления таких заболеваний методами патологанатомии, но в результате создания нового критерия того, что является заболеванием: к установившемуся критерию поддающегося обнаружению изменения телесной структуры был добавлен новый критерий изменения телесных функций; и, подобно тому, как первый обнаруживался при исследовании тела пациента, второй обнаруживался при исследовании его поведения. Именно так, и именно поэтому конверсионная истерия стала прототипом этого нового класса заболеваний – названных, соответственно, «душевными», для того, чтобы отличать их от «органических», и «функциональными» - для того, чтобы отличать их от «структурных».
Таким образом, в то время как в современной медицине болезни были открыты, в современной психиатрии они были изобретены. То, что парез – это заболевание, было доказано; истерия была объявлена таковым.
Трудно переоценить значение этого сдвига в критериях того, что представляет собой заболевание. Под влиянием этой перемены люди, жаловавшиеся на боль и паралич, но чьи тела не имели видимых повреждений – то есть, согласно старым стандартам, здоровые – теперь объявлялись страдающими от «функционального заболевания». Так изобрели истерию.
И так же были изобретены все остальные душевные заболевания – каждое из которых определялось различными жалобами на функционально-поведенческие изменения в людях, ими пораженных. И так была построена убедительная параллель между телесным и душевным заболеванием: например, поскольку парез считался структурным заболеванием мозга, истерия и другие психические заболевания рассматривались как функциональные заболевания того же самого органа. Так называемые функциональные заболевания таким образом были отнесены в ту же самую категорию, что и структурные болезни, и отграничены от фальшивых, или симулируемых заболеваний с помощью критерия добровольной фальсификации. Соответственно, истерия, неврастения, депрессия, паранойя, и так далее стали считаться заболеваниями, которые случаются с людьми. Психически больные люди не «волеизъявляли» своего патологического поведения, и следовательно, считались «не ответственными» за него. Затем эти психические заболевания противопоставили симулированию, то есть добровольной имитации заболевания. Наконец, психиатры пришли к выводу о том, что симулирование тоже представляет собой форму психического заболевания. Что ставит нас перед логическим абсурдом в виде заболевания, которое является заболеванием даже тогда, когда его намеренно подделывают.
Но очевидно, что таково неизбежное следствие уравнивания между собой открытия заболеваний и их изобретения: попытки обнаружить телесные заболевания, - занятие, ограниченное установленными критериями и требованиями опытного подтверждения, - не могут привести к заключению, будто каждое наблюдаемое исследователем явление представляет собой болезнь. Однако попытки изобретения психических заболеваний – не связанные фиксированными критериями или требованиями эмпирического подтверждения – не могут не приводить к заключению о том, что каждое явление, исследуемое наблюдателем, может быть определено в качестве заболевания.
1961

Thomas S. Szasz, M. D. THE MYTH OF MENTAL ILLNESS Foundations of a Theory of Personal Conduct

©2008 Szasz-po-russki.blogspot.com Опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

[i] Albert Einstein, The World as I See It, p.30
[ii] см, например, Percy W. Bridgman, The Nature of Physical Theory and the Way Things Are.
[iii] термин «семиотика» означает науку о знаках. См. Charles W. Morris. Signs, Language, and Behavior.
[iv] детерминистический – опирающийся на идею, согласно которой каждое событие полностью предопределено теми, которые ему предшествовали
[v] в качестве примера, см. R. L. Gregory, On physical model explanations in modern psychology. British Journal for the Psychology of Science. 4:192, 1953.
[vi] Karl R. Popper, The Poverty of Historicism.
[vii] Ibid., p. 160
[viii] Ibid., p. 161
[ix] Зигмунд Фрейд. Будущее одной иллюзии.

В издательстве "Академический проект" (Москва) готовится русское издание книги доктора Томаса Саса "Миф душевной болезни"

"Фабрика безумия".

2007-12-21T11:03:00.000-08:00

ВВЕДЕНИЕ

…Существовало ли когда-нибудь господство, которое не казалось естественным господину?

Джон Стюарт Милльⁱ

Представление о душевной болезни аналогично представлению о ведьмах. В пятнадцатом веке люди верили, что некоторые люди ― ведьмы, а определённые вещи происходят вследствие колдовства. В двадцатом веке люди верят, что некоторые люди душевно больны, а определённые явления возникают вследствие психического заболевания. Около десяти лет назад я попытался показать, что понятие психической болезни имеет те же самые логические и опытные основания, что и понятие колдовства; иными словами, что «колдовство» и «душевная болезнь» ― это неточные и всеохватывающие категории, свободно применяемые к тому, как их пожелает использовать священник или врач (или светский «диагност»).ⁱⁱ Теперь я предполагаю показать, что понятие душевной болезни служит в современном мире той же самой общественной функции, которую в позднем средневековье исполняло понятие чёрной магии; то есть, что вера в психические болезни и общественные шаги, к которым она приводит, вызывает такое же воздействие на мораль и те же политические последствия, к которым приводила вера в колдовство и общественные меры, порождённые ею.

Генри Сайджирист, признанный лидер среди американских историков медицины, писал о том, что «в изменяющемся отношении к колдовству зародилась, в качестве медицинской дисциплины, современная психиатрия»ⁱⁱⁱ. Данную точку зрения истолковывают таким образом, что люди, которых считали колдунами и ведьмами, были в действительности душевнобольными, и что вместо наказания за ересь их следовало лечить от безумия.

Я согласен с Сайджиристом и другими историками медицины в том, что психиатрия развивалась по мере того, как преследование колдунов и ведьм шло на спад и исчезало. Однако моё объяснение этого явления радикально отличается от их точки зрения.

Они утверждают: это произошло вследствие постепенного понимания того, что люди, считавшиеся еретиками, в действительности были душевно больны. На мой взгляд, это произошло из-за превращения религиозной идеологии в научную: медицина вытеснила теологию; специалист по безумцам ― инквизитора; сумасшедший ― ведьму. В результате массовое религиозное движение сменилось медицинским, а преследование душевнобольных заняло нишу преследования еретиков.

Люди, верившие в чёрную магию, творили колдунов, приписывая эту роль другим, а иногда даже и самим себе. Таким образом, они буквально создавали ведьм, чьё наличие в качестве общественного явления в последствии служило подтверждением реальности колдовства. Сказать, что чёрной магии не существует, безусловно, не означает заявления о том, что не существует личного поведения, которое проявляют люди, объявленные колдунами и ведьмами, или не существует возмущений общественного порядка, вину за которые на них возлагают. И действительно, во времена охоты на ведьм были люди, которые раздражали или беспокоили других ― например, мужчины, чьи религиозные верования и практики различались от практик и верований большинства, или женщины, которые в качестве повивальных бабок присутствовали при родах мертворождённых младенцев. Таких мужчин и женщин часто обвиняли в колдовстве и наказывали как колдунов и ведьм. Важно понять, что такие колдуны и ведьмы не выбирали эту роль ― её им приписывали.

Если бы обвиняемые в колдовстве получили возможность выбора, они предпочли бы, чтобы носители власти церковной и государственной оставили их в покое. Надо отметить, что поскольку в то время социальная роль колдунов и ведьм закрепилась под влиянием непобедимого сочетания из авторитетных мнений, повсеместной пропаганды и народного легковерия, случалось, что люди заявляли о себе как о колдунах или ведьмах. Они утверждали, что испытали идеи и ощутили признаки колдовства; и они открыто объявляли о своём «неправедном» статусе, чтобы принять свою судьбу (что могло быть связано с попыткой придать своей жизни содержание либо чужими руками совершить самоубийство) Эти колдуны и ведьмы выбрали роль, которую они играли, их считали таковыми и обращались с ними соответственно потому, что они добровольно пошли на это; иными словами, они приняли роль колдуна и ведьмы.

В прошлом, люди создавали ведьм; сейчас они создают душевнобольных. Однако и в этом случае важно понимать следующее: сказать, что душевных болезней не существует, безусловно, не означает заявления о том, что не существует личного поведения, которое проявляют объявленные душевнобольными, или что не существует возмущений общественного порядка, вину за которые на них возлагают. И действительно, в наши времена есть люди, которые нарушают закон или пренебрегают принципами морали и общества ― например, мужчины, употребляющие героин, или женщины, бросающие новорождённых детей. Таких мужчин и женщин часто обвиняют в душевной болезни (объявляя их «наркозависимыми» или «психотиками») и преследуют как душевнобольных (посредством принудительной госпитализации и лечения).^iv Важно понять, что такие душевнобольные не выбирают эту роль ― её им приписывают.

Если бы объявленные душевнобольными получили возможность выбора, они предпочли бы, чтобы носители власти медицинской и государственной оставили их в покое. Иными словами, если наша цель состоит в том, чтобы понять, как обстоят дела, а не просто укреплять сложившиеся популярные верования и оправдывать принятые практики, мы должны разграничить три связанных, но отличных друг от друга класса явлений. Первый ― это события и поведенческие проявления, такие как рождение мёртвого ребёнка или отказ матери от здорового младенца. Второй ― это их объяснения посредством религиозных или медицинских понятий, таких как колдовство либо душевная болезнь. Третий ― это меры общественного контроля, оправданные медицинскими либо религиозными объяснениями и предполагающие теологическое либо терапевтическое вмешательство, такое как сожжение ведьмы у столба или принудительная госпитализация душевнобольного.

Можно признавать реальность события или поведения, но отвергать его общепринятое объяснение и принятые в его отношении методы общественного контроля. В самом деле, и в религии, и в науке наиболее страстные споры происходили и происходят не о том, имели место или нет определённые события, а о том, справедливы ли предложенные объяснения этих событий, и хороши ли средства, используемые для того, чтобы избавиться от них. Убежденные приверженцы веры в колдовство настаивали, что проблемы человечества порождены ведьмами, и сжигать их у столба ― это хорошо. В то же время те, кто не принимал эту теорию, считали такое объяснение ложью, а меры, которые таким образом оправдывали ― злом. Сходным образом, убеждённые приверженцы понятия «душевная болезнь» настаивают на том, что человеческие проблемы порождены сумасшедшими, и заключать их в психиатрические больницы ― это хорошо. Те же, кто не принимает эту теорию, считают такое объяснение ложью, а меры, которые оправдывают с его помощью ― злом.^v

Поскольку в наше время социальная роль душевнобольного закрепилась под воздействием непобедимого сочетания из авторитетных мнений, повсеместной пропаганды и народного легковерия, случается, что люди заявляют о себе как о душевнобольных. Они утверждают, что испытывают идеи и чувства, присущие душевнобольному, и они открыто объявляют о своём «неправильном» статусе, чтобы принять свою судьбу (что может быть связано с попыткой избежать призыва на военную службу либо уклониться от иной обязанности, либо причинить вред себе или своей семье) Конечно, люди могут также определять себя в качестве душевнобольных для того, чтобы обеспечить себе психиатрическую помощь, в которой они нуждаются и которой они хотят.

Как правило, такие люди знают, что физически они не больны, и что их «болезнь» метафорична.

Они принимают роль душевнобольного как цену, которую надо заплатить, чтобы получить услуги эксперта, чьих клиентов общество обозначает именно так. Однако понятие «душевной болезни» не является ни необходимым, ни полезным для практики договорной психотерапии.^vi

В самом деле, «психотерапевтические пациенты» часто «лечатся» у немедицинских терапевтов, таких как психологи или социальные работники. Большая часть того, что излагается в этой книге, не относится к данной категории пациентов, их терапевтам и к отношениям между ними.

Хотя время от времени индивиды добровольно принимали роль ведьмы или колдуна, в исторических исследованиях охоты на ведьм считается не требующим доказательств тезис о том, что ведьме принудительно навязывали её статус, и учреждением, ответственным за её положение, была Инквизиция. Сходным образом я намерен поступить и в данном исследовании. Я предположу, что душевнобольному навязывают эту роль принудительно, и учреждение, ответственное за его положение ― это институциональная психиатрия. Чтобы чётко разграничить госпитализированных добровольно и принудительно, я ссылаюсь на жертву психиатрического отношения как на «недобровольного пациента», на того, кто им распоряжается ― как на «институционального психиатра», а на систему, которая устанавливает и воплощает их отношения в жизнь ― как на «институциональную психиатрию».

Наиболее важной экономической чертой институциональной психиатрии является то, что институциональный психиатр ― это служащий, которому за его работу платит частная или общественная организация (но не индивид, который хочет стать его клиентом); его наиболее важной общественной характеристикой является применение силы и обмана. Помимо процедуры принудительной госпитализации и продолжительного содержания «безумных» под стражей, вмешательства институционального психиатра включают такие разнообразные меры, как обследование подсудимых для определения их здравомыслия или способности предстать перед судом, обследование наёмных работников, чтобы определить, подходят ли они для данного вида деятельности, обследование поступающих в колледж, медицинский ВУЗ или психоаналитическое учреждение, дабы установить, подходят ли они для данного учреждения, исследование историй умерших, чтобы определить их «способность выносить суждение», и так далее.^vii Психиатры, нанятые государственными лечебницами для душевнобольных, службами охраны здоровья колледжей, военными организациями, судами, тюрьмами и другими подобными учреждениями, являются, согласно этому определению, институциональными психиатрами.

Наиболее важной экономической чертой договорной психиатрии является то, что договорной психиатр ― это частный предприниматель, которому за его услуги платит клиент. Наиболее важной из его общественных характеристик является избежание применения силы или обмана (а также существование прописанных в законе наказаний за их использование). Отношения между договорным психиатром и пациентом основаны на договоре, в который свободно вступают оба, и который обычно свободно прекращают также обе стороны (за исключением тех случаев, когда терапевт отказывается от некоторых из своих прав в этом отношении). Договор состоит в обмене психиатрических услуг на деньги.^viii Иными словами, институциональный психиатр навязывает себя «пациентам», которые ему не платят, не хотят быть его пациентами и не могут отказаться от его «помощи», договорной психиатр предлагает себя пациентам, которые должны платить ему, должны желать стать его пациентами, и свободны отказаться от его помощи.

Подобно типичной европейской ведьме пятнадцатого века, типичный американский душевнобольной двадцатого ― это бедный человек, создающий проблемы или обвиняемый в том, что он создаёт проблемы, и которого объявили таковым против его воли. Такой человек может согласиться со своей ролью или попытаться уклониться от неё; институциональный психиатр, столкнувшийся с ним, может попытаться удержать его в этой роли и, возможно, в больнице, очень надолго, либо освободить его после относительно краткого периода принудительной госпитализации. Иллюстрацией того, как бедность и нежелательность предрасполагают человека к навязыванию ему роли душевнобольного, послужит следующий пример, произвольно взятый из газеты:

«Адвокаты, представляющие клиентов системы социального обеспечения, свидетельствовали … перед Государственным советом по социальному обеспечению о том, что ‘в шести или семи случаях за минувшие два года получатели социального обеспечения, которые могли вызвать проблемы у сотрудников городского департамента [в Нью-Йорке] по социальному обеспечению, были отправлены в психиатрическое учреждение Бельвю’».^ix

Иллюстрацией того, как обвинение в «создавании проблем» предрасполагает человека к навязыванию роли душевнобольного, послужат следующие факты. В 1964 году 1437 человек, «находившихся под следствием или судом по уголовным обвинениям в штате Массачусетс, были … до суда подвергнуты проверке их статуса с точки зрения душевного здоровья»^x. Иными словами, 1437 человек, были, долго или коротко, подвергнуты такому обращению, как если бы они были душевнобольными, только потому, что им предъявили какое-то обвинение. Это вдвое больше, чем число таких людей восемью годами ранее. Более того, из 1437 людей, госпитализированных для временного наблюдения, (обычно отнимающего два месяца), 224, или около шестой части, были повторно госпитализированы на неопределенный срок. В 1964 году, только в уголовном суде Манхэттена 1388 подсудимых подверглись досудебному психиатрическому обследованию; около четвертой части из них были после этого вновь госпитализированы на неопределённый срок.^xi

Я процитировал эти сообщения не в качестве примеров достойных сожаления злоупотреблений со стороны системы учреждений для душевнобольных, а как характерные примеры навязчивого психиатрического запугивания и уничижения, устанавливающего за определёнными общественными властями право навязывать индивидам, особенно из низших слоёв общества, роль душевнобольного. Утверждать, что определённое общественное установление страдает от некоторых «злоупотреблений», означало бы признание того, что оно имеет иное, желательное или полезное применение. На мой взгляд, это было фатальной ошибкой бесчисленных разоблачений ― старых и относительно недавних, литературных и написанных профессионалами ― в отношении частных и общественных больниц для душевнобольных.^xii

Мой тезис совсем иной: следует признать, что нет, и быть не может злоупотреблений в институциональной психиатрии, поскольку институциональная психиатрия сама по себе является злоупотреблением; сходным образом, не могло быть и не было злоупотреблений Инквизицией. Инквизиция сама была таковым. И действительно, подобно тому, как Инквизиция стала явлением, символизирующим злоупотребления в христианстве, институциональная психиатрия стала характерным символом злоупотреблений в медицине.

Иными словами, было бы разумно и полезно говорить об использовании и злоупотреблении такими сложными человеческими начинаниями, как религия и медицина (или наука и закон). В то же время, было бы не обоснованным и вводящим в заблуждение рассуждать о полезном применении и злоупотреблении в таких установлениях, (будь это религиозные, медицинские, политические или какие-то иные) которые из-за присущих им характерных и неотъемлемых методов мы расцениваем как несовместимые с нашими стандартами человеческих приличий и нравственности. Без сомнений, то, что совместимо с представлениями личности о таких стандартах, может меняться от эпохи к эпохе и от человека к человеку. В пору своего расцвета Инквизиция не оскорбляла рассудка большинства людей ― хотя каждый из них по отдельности делал всё возможное для того, чтобы избежать её объятий.

Строго придерживаясь морального суждения о том, что институциональная психиатрия представляет собой злоупотребление, посягающее как на личность человека, так и на его взаимодействие с врачом, я хочу заручиться со стороны читателя ясным пониманием того, что, описывая, как она действует, я буду иллюстрировать применения институциональной психиатрии, а не злоупотребления ею. Таким образом, я попытаюсь показать, что если институциональная психиатрия вредна так называемому душевнобольному, то это вызвано не тем, что психиатрией можно злоупотребить, а скорее тем, что причинение вреда людям, объявленным безумными, это её важная функция: институциональная психиатрия создавалась в соответствии с замыслом защитить и улучшить группу (семью или государство), наказывая и уничижая индивида (безумца или больного).^xiii

Я использовал в этом исследовании социологический подход к отклонениям в поведении, однако, где это только возможно, я старался избегать использовать слово «отклоняющиеся» (либо «ненормальные») в отношении ведьм и душевнобольных. Слова живут собственной жизнью. Сколь бы много социологов не настаивало на том, что слово «отклоняющийся» (девиантный) не умаляет достоинства человека или группы, которых причислили к этой категории, этому слову присущ унизительный оттенок. Социологи не столь уж неповинны в этом: они всегда включают в «отклоняющихся» наркоманов и гомосексуалистов, и никогда ― олимпийских чемпионов и нобелевских лауреатов. В самом деле, термин никогда не прилагается к людям с желательными чертами ― такими, как хорошее здоровье, выдающиеся умения или слава, и очень часто описывает людей, наделённых нищетой, отсутствием умений, требуемых на рынке труда, либо дурной славой. Поэтому я отвергаю молчаливое предположение, неотъемлемое от обозначения душевнобольных в качестве «отклоняющихся», что, поскольку такая личность отличается (или такое отличие предполагается) от большинства, то они по существу больны, плохи, глупы либо неправы, в то время как большинство является здоровым, хорошим, разумным либо правым. Термин «проявляющие социальные отклонения» в отношении людей, объявленных душевнобольными, неприемлем и по другой причине: он не проясняет в достаточной мере тот факт (как это делают термины «козёл отпущения» или «жертва»), что как правило, большинство оценивает личности либо группы в качестве «отклоняющихся» для того, чтобы отделить их в качестве более низких существ и оправдать социальный контроль над ними, подавление, наказание или даже полное истребление таких групп.

Следует помнить о том, что роли создаются обществом. Отклонение от роли, соответственно, имеет смысл только в контексте особых общественных обычаев и законов. Преступник отклоняется потому, что нарушает закон; гомосексуалист ― потому, что большинство людей гетеросексуальны; атеист ― потому, что большинство людей верят (или утверждают, что верят) в Бога. Хотя отступление от статистической нормы поведения ― это важный критерий социального отклонения, это не единственный критерий. Человек может рассматриваться как отклоняющийся не только в силу того, что его поведение отличается от соблюдаемой обществом нормы, но и потому, что оно отличается от проповедуемого морального идеала. Например, счастливый брак ― возможно, скорее исключение, чем норма, однако не состоящий в браке или состоящий в несчастливом браке человек зачастую рассматривается как психологически ненормальный и социально отклоняющийся. В прежние времена, когда мастурбация была распространена так же, как и в наши дни, психиатры рассматривали эту практику и в качестве симптома, и в качестве причины сумасшествия. Социальное отклонение ― это, таким образом, термин, охватывающий весьма обширную категорию. Какие разновидности социальных отклонений относятся к душевным болезням? Ответ состоит в следующем: те, которые порождают поведение, не соответствующее установленным психиатрами и навязанным ими правилам душевного здоровья. Если избежание наркотиков ― это правило душевного здоровья, то их употребление будет признаком душевной болезни; если умеренность характера ― это правило душевного здоровья то подавленное состояние или душевный подъём будут признаками болезни; и так далее. Как бы этот принцип ни казался очевиден, его использование для нашего понимания душевной болезни и институциональной психиатрии в значительной мере недооценивается. Факт состоит в том, что всякий раз, когда психиатры формулируют новое правило душевного здоровья, они создают новый класс душевно больных людей ― подобно тому, как законодатели, вводя новый ограничительный закон, создают новую категорию преступников. К примеру, предложение считать предубеждённость против евреев психопатологией,^xiv сосуществующее бок о бок с взглядами, согласно которым американские военнослужащие, женившиеся на вьетнамках,^xv и белые, заключившие брак с чернокожими,^xvi психически больны ― (лишь несколько из бесчисленных сегодня примеров взвинчивающегося расширения пределов понятия «душевная болезнь») ― представляет собой просто стратегию по расширению категории тех людей, которых можно будет объявить душевнобольными. Так как последствия того, что человек объявлен душевнобольным, включают такие наказания, как личное унижение, потерю работы, потерю права водить автомобиль, голосовать, заключать действительные контракты или предстать перед судом, ― а также, последнее по порядку, но не по значению, возможное пожизненное заключение в психиатрической больнице ― то расширение категории людей, которых в соответствии с законом можно признать душевнобольными, существенно увеличивает общественную власть и влияние движения психического здоровья, а также психиатрических методов контроля над обществом. Насколько эти меры общественного контроля ― их основные понятия, риторические формы, а также точное узаконенное применение ― напоминают меры Инквизиции, будет показано в первой части книги. Во второй части мы проследим развитие современных методов производства сумасшествия и рассмотрим, как институциональная психиатрия исполняет основную человеческую потребность ― придать себе ценность как хорошему (соответствующему норме), обесценивая другого как дурного (душевнобольного).

1970.

i John Stuart Mill, The Subjection of Women, p. 229.

ii Thomas S. Szasz, the Myth of Mental Illness.

iii Henry Sigerist, Introduction, in: Gregory Zilboorg, The Medical Man and the Witch During the Renaissanse, pp. ix-x

iv Душевнобольной, особенно если таковым его определили против собственной воли, рассматривается в лучшем случае как «выпадающий из нормы» или в обществе в целом, или в меньшей группе, обычно семье. Индивид, который отличается от равных ему, который беспокоит или возмущает свою семью либо общество, часто объявляется безумным; иногда он даже не играет роли «ненормального», но его всё равно объявляют сумасшедшим. Такое психиатрическое уничижение человека выполняет важную потребность «душевно здоровых» членов группы.

v Поскольку люди не любят необъяснимых событий и нерешённых проблем, они склоняются к тому, чтобы вслепую принять ― вместо того, чтобы критически рассмотреть и, если это требуется, отвергнуть ― объяснения глобального характера, такие как «колдовство» или «душевная болезнь». Несомненно, именно поэтому вера в колдовство и исправительные практики теологического государства не были просто отброшены, но были замещены верой в сумасшествие и исправительными практиками терапевтического государства. Мифология душевной болезни и репрессивные меры, которые она оправдывает, возможно, также не будут просто отброшены, до тех пор пока их не вытеснит иная система верований и общественный институт, основанный на ней. Будем надеяться на то, что эти изменения, когда они наступят, будут к лучшему.

vi Thomas S. Szasz, The Ethics of Psychoanalysis.

vii Thomas S. Szasz, Law, Liberty and Psychiatry, а также Psychiatric Justice.

viii Thomas S. Szasz, Psychotherapy: A sociocultural perspective, Comprehensive Psychiat., 7: 217-223 (Aug.), 1966

ix John Callahan, Welfare clients called coerced, New York Times, July 22, 1967, p. 22.

x A. Louis McGarry, Competency for trial and due process via the state mental hospital, Amer. J. Psychiat., 122: 623-630 (Dec.), 1965.

xi Edith E. Asbury, Faster mental examinations ordered for defendants here, New York Times, July 8, 1967 p. 26.

xii Например, см. Антон Павлович Чехов, «Палата №6»; Mary Jane Ward, The Snake Pit; Frank L. Wright, Jr., Out of Sight, Out of Mind; Lois Wille, the Mental health clinic, expressway to asylum, Chicago Daily News, Mar. 26, 1962; 11 times 12? Youth flunk mental exam,, ibid.,, Mar. 27, 1962; Misfiled card save salesman from mental hospital, ibid., Mar. 28, 1962; Why refugee asked for ticket to Russia, ibid., Mar. 29, 1962; S. J. Micciche,, Bridgewater holds colony of lost men,, Boston Globe,, Feb. 20, 1963; Some jailed 40 years for truancy, ibid,; Consultant Psychiatrist, The scandal of the British mental hospital, Manchester Guardian, Mar. 19, 1965; Norman Shrapnel, Mental hospitals disclosures appall MP, ibid., Mar. 20, 1965; Sylvia Wilson, The Cinderellas (Letters), ibid., Mar. 30, 1965; D. J. Harvey, Typical conditions (Letters), ibid., March 30, 1965.

xiii См. гл. 4 и 12-14

xiv Philipp Shabecoff, Rightist activity rises in Germany, New York Times, Mar. 2,, 1966, p. 14; Neo-Nazi activity rises in Germany, ibid., Mar 6,, 1966, p.14.

xv Study depicts GI who marries in Vietnam as troubled man, ibid., Feb. 25, 1967, p. 7

xvi John Osmundsen, Doctor discusses “mixed” marriage, ibid., Nov. 7, 1965, p.73.

Книга доктора Томаса Саса "Фабрика безумия" опубликована издательством "Ультра.Культура" и доступна в книжных магазинах

а также в интернет-магазинах

Сущность или существование: проблема психиатрии и шизофрении

2007-11-21T12:35:00.000-08:00

О критике DSM и понятия «шизофрения», высказанной бывшим редактором American Journal of Psychiatry Нэнси Андреасен

ТОМАС САС

Системы мышления покоятся на определенных положениях, защищенных от критики в рамках самой данной системы. Монотеистические религии опираются на положение о том, что Бог существует; медицина – на положение о том, что заболевание тела существует; психиатрия – на положение о том, что душевное заболевание существует. Довольно давно, исходя из свидетельств и логического рассуждения, которые я не буду повторять здесь, я высказал идею о том, что душевная болезнь не существует, и в действительности, существовать не может, поскольку она не является заболеванием тела, поддающимся обнаружению. Однако, подобно тому как несуществование божеств не подрывает процветание религии и теологии, точно также и несуществование психических заболеваний не подрывает процветания шизофрении и психиатрии.

Психиатры склонны рассматривать психиатрическую историю как череду научно-гуманистических прорывов, следующих один за другим. Свое недавнее эссе «DSM и смерть феноменологии в Америке», опубликованное в Bulletin, Нэнси Андреасен начинает следующими словами:

«На протяжении 19-ого и начала 20-го столетий американская психиатрия разделяла с Великобританией и Европой многие интеллектуальные традиции и ценности. Они включали в себя принципы, унаследованные от Просвещения, в отношении достоинства индивида и ценности тщательного наблюдения»^ⁱ Она продолжает: «Психиатрия является одной из старейших специальностей медицины. Она зародилась, когда у специалистов, получающих образование врачей общей практики, появился интерес к лечению тяжелых психических больных. Это течение приобрело характер широкомасштабной тенденции, охватившей Великобританию, Европу и Соединенные Штаты Америки, и получившей свое распространение благодаря таким личностям, как Чиаруги, Пинель, Раш и Тьюкс. Это движение зародилось на заре современной науки и на основе философии эпохи Просвещения».

В лучших традициях леволиберальной историографии, Андреасен хранит молчание по поводу этически сомнительных практик психиатра: помещение под стражу невиновного (препровождение в стационар) и извинение виновного (защита по невменяемости).

Андреасен, столп американского психиатрического истеблишмента во времена правления DSM , притворяется его критиком: «DSM препятствует глубокому изучению пациента практикующим врачом в качестве уникальной в своем роде личности, так как это руководство представляет собой лишь сухой эмпирический подход». Самое последнее, что желают знать психиатры (в отличие от психоаналитиков) – это своих пациентов как личностей. До тех пор, пока психиатры наделены властью лишать «душевнобольных» свободы, и пока они ею пользуются, они лишают себя возможности понимать своих пациентов как людей.

Вошедшее сегодня в моду ошибочное психофармакологическое «понимание» житейских проблем в качестве химически вызванных заболеваний мозга представляет новейшее историческое свидетельство тому, что гуманистические заявления психиатра – это упражнения в недобросовестности.

«Все это, – продолжает Андреасен, - заставило автора написать несколько передовых статей в журнал “American Journal of Psychiatry”, затрагивающих современные проблемы, связанные с разработкой DSM. ... Европейцы смогли бы спасти американскую науку, выработав критерии, с помощью которых можно было бы определить, у кого в действительности имеется шизофрения, или, что шизофрения представляет собой на самом деле)

Остается гадать, каким образом Андреасен удается примирить свою неуверенность в вопросе о том, «у кого в действительности имеется шизофрения», со стандартной психиатрической практикой использовать диагноз шизофрении для того, чтобы невиновных лишать свободы, а виновных освобождать от ответственности за совершенные преступления.

Феноменология – одно из тех эрудированных слов, которыми любят пользоваться посвященные, чтобы производить впечатление на обычных людей. Хотя у этого термина несколько значений, некоторые из которых довольно туманны, его основной смысл прост и важен: это метод исследования и рассуждения, который описывает конкретное, поддающееся наблюдению «существование», в противоположность спекуляциям об абстрактных, не поддающихся наблюдению «сущностях», лежащих вне пределов нашей ограниченной человеческой способности познавать внешний мир.

В этом смысле, феноменология связана с эмпиризмом и экзистенциализмом (рассуждением о существовании – прим. пер.) , и ее можно противопоставить платоновскому идеализму и другим философиям «эссенциализма» (рассуждения о сущностях – прим. пер. )

История шизофрении – со времени изобретения «диагноза» Эвгеном Блейером в 1911 году до сегодняшних его «лечений» - это пример тщетности попыток разрешить опытными методами проблему, описанную в терминах «сущностей».

Несмотря на заявления Андреасен, беспристрастное рассмотрение истории психиатрии показывает, что психиатры никогда не следовали опытно-феноменологическому подходу в отношении своих собственных практик, или проблем тех людей, которых они якобы изучали. Я говорю так потому, что наиболее очевидной и непреходящей характеристикой, связанной с психиатрией, является лишение свободы.

В 1913 году Карл Ясперс признал уникальную важность этого элемента психиатрической практики: «Помещение в больницу часто происходит вопреки воле пациента, и следовательно, психиатр обнаруживает себя в отношениях с пациентом иного рода, нежели другие врачи. Он пытается сделать эту разницу настолько несущественной, насколько это возможно, намеренно подчеркивая свой исключительно медицинский подход к пациенту, однако последний во многих случаях вполне уверен в том, что с ним все в порядке, и сопротивляется этим медицинским мерам».^ⁱⁱ

Недавно историк Эрик Джей. Энегстрём написал следующее: «Вернике заметил, что медицинское лечение [душевно] больных началось с ущемления их личной свободы. Учитывая высокую ценность которой наделяют личную свободу, Вернике заключил, что ответственность психиатров чрезвычайно велика. Иными словами, в силу своей власти лишать свободы, психиатры стали истинными гарантами личных прав и законного порядка».^{^*}^ⁱⁱⁱ

Было бы трудно совместить такую роль для психиатра с основными принципами надлежащей правовой процедуры и законного порядка.

Психиатрия началась в качестве практики помещения под замок в сумасшедших домах индивидов, отмеченных ярлыком «сумасшедший».^{^iv} Она продолжает основываться на принуждении.^{^v}

Людей, объявленных безумными, лишали свободы не потому, что они больны, а потому, что их поведение досаждало или угрожало другим, а также потому, что они были бедны и беззащитны. Дело по-прежнему обстоит именно так. Психические болезни, которые ставили индивидам – от драпетомании до мастурбационного безумия, гомосексуальности и шизофрении – представляли собой оправдания тому, чтобы лишать их свободы и под именем терапии навязывать им различные вмешательства. Дело и сегодня обстоит именно так. До тех пор, пока психиатры отказываются разделять между собой поиск научных сведений о явлениях, которые они называют «психические расстройства», и принятие на себя роли судей и тюремщиков, их практики будут продолжать ставить перед ними неразрешимые моральные трудности, и обильно вооружать доводами их критиков.

*Карл Вернике (1848 -1904) – немецкий невропатолог и нейропсихиатр. Одним из первых описал многие невропатологические отклонения, некоторые из которых названы его именем, например, афазия Вернике и деменция Вернике

iAndreasen, N. DSM and the death of Phenomenology in America: An Example of Unintended Consequences. Schizophrenia Bulletin, 2007. 33: 108-112.

iiJaspers, Karl 1963. General Psychopatology [1913] 7-th edition. Translated by J. Hoenig and M. W. Hamilton. Univercity of Chicago Press, pp. 839-840

iiiEngstrom, E. J., 2003. Clinical Psychiatry in Imperial Germany: A History of Psychiatric Practice. Ithaca, NY: Cornell Univercity Press, p. 251. Выделение добавлено

ivSzasz, T. 1994/1998. Cruel Compassion: the Psychiatric Control of Society's Unwanted. Siracuse: Univercity of Siracuse Press

vSzasz, T. 2007. Coercion as a Cure: A Critical History of Psychiatry. New Brunswik, NJ: Transaction Publishers.

Опубликовано с любезного разрешения профессора Томаса Саса и доктора психологии Джеффри Шалера, владельца веб-страницы www.szasz.com

Отрывок из готовящейся к изданию книги "Освобождение через притеснение"

2007-11-20T11:18:00.000-08:00

Освобождение через притеснение

Сравнительное исследование рабства и психиатрии

ТОМАС САС

О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что, если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро? О младенец! о чистое, невинное дитя!

Фёдор Достоевский

«Записки из подполья»

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

Нет человека, который был бы как остров, и ни одна книга, строго говоря, не представляет собой плод усилий одного человека. Я глубоко обязан своей семье, друзьям, коллегам, и тем, кто хотел обсудить, покритиковать, предложить источники; за поддержку и чтение рукописи; а также, последнее по порядку, но не по значению, за поддержку точки зрения, которую «эксперты» считают ошибочной, если не хуже того.

Я хочу особо поблагодарить Питера Ува, библиотекаря Медицинского университета штата Нью-Йорк в Сиракузах, за щедрую и мудрую помощь год за годом, и книга за книгой; кроме того, моего брата Джорджа, дочь Марго, Кеёт Хёллер, Чарльза Говарда, Элис Милчтом, Джеффри Шалера, Миру де Бриес и Роджера Яноу. Надеюсь, что при личном обращении мне удалось выразить свою благодарность лучше, чем я могу это сделать здесь в нескольких словах.

Предисловие

Мы видели, как простую разницу в цвете кожи в самую просвещённую эпоху сделали основанием для самого глубокого из всех когда-либо существовавших порабощения человека человеком.

Джеймс Мэдисон (1768-1849)

Да, скрывая это, насколько только нам удаётся, мы удерживаем… в своего рода рабстве множество несчастных, стремящихся к свободе, для которых она была бы желанной.

Сэмюэль Гридли Хоув, врач (1801-1876)

Сравнение психиатрии и рабства ― само заявление о том, что эти общественные установления и отношения между людьми обладают в своей основе сходством ― на первый взгляд, может показаться эксцентричным, и даже непристойным. Психиатрия ― это хорошо. Рабство ― это плохо. Однако, не всё так просто.

Джеймс Макферсон, профессор американской истории из Принстонского университета, свою магистерскую^ работу «Боевой клич свободы» начинает следующими словами: «Обе стороны Гражданской войны в США заявляли о том, что сражаются за свободу». Сторонники Конфедерации верили, что они «за свободу», под которой они подразумевали «государственный суверенитет»: они стремились освободить Конфедерацию от оков тиранического национального государства ― Союза. Противники конфедерации также верили, что они ― за «свободу», под которой они понимали сохранение Союза от распада и, в том случае, если они были аболиционистами ― освобождение рабов. Сторонники того, что я называю психиатрическим рабством, также провозглашают, что они за свободу: они стремятся освободить душевнобольного от цепей его болезни. Однако на этом сходство заканчивается: в отличие от людей, поддержавших противников Конфедерации во время Гражданской войны, очень немногие поддерживают противников психиатрического рабства.

12 марта 1861 года Александр Гамильтон Стефенс (1812-1883), вице-президент Конфедеративных штатов, выступил с речью в Саванне, штат Джорджия. В ней он заявил, в частности, следующее: «[Конфедерация] покоится на великой истине о том, что негр не равен белому человеку; что рабство, подчинение превосходящей расе,― его естественное и нравственное состояние. Наша новая Конституция впервые в мировой истории опирается на эту великую природную, философскую, нравственную истину».

Оправдание современного психиатрического принуждения строго соответствует утверждению Стефенса. Если его перефразировать, наше общество опирается на великую истину о том, что душевнобольной не равен психиатру, а подчинение научной доктрине душевного здоровья ― это его медицинская и нравственная обязанность. Даже если мы согласимся без доказательств, что многие люди, считающиеся душевнобольными, в меньшей степени, чем психиатры, способны обеспечить свои потребности в крыше над головой, пище и отношениях с другими, из этого не следует, что душевнобольные подлежат принудительному господству со стороны психиатров. Единственное, что из этого следует ― так это то, что некоторым душевнобольным будет полезен доступ к убежищам ― местам, где можно получить приют и укрыться от требований общества; где для них обеспечиваются основные потребности, но без лишения их основных прав.

Мы можем изучать психиатрию, обращаясь к её официально объявленному предмету рассмотрения, ― душевной болезни, ― или же исследуя то, что делают те, кто её практикуют, т.е. психиатры. Хотя эти два подхода кажутся взаимодополняющими, в действительности это не так. На самом деле они противоречат друг другу. Почему? Потому что идея душевной болезни безоговорочно требует психиатрического принуждения, а также извинения [причиняемого при этом вреда], и оправдывает его. Пока мы не осознаем эту простую истину, не будет возможен ни настоящий прогресс в понимании явлений, которые мы называем «душевными болезнями», ни подлинная реформа психиатрических практик, которые мы называем «психиатрическим лечением».

Психиатрия началась как врачевание сумасшедших и вскоре превратилась в медицинскую специальность под названием «нейропсихиатрия», опирающуюся, как это представлялось, на невропатологию. Сегодня психиатрия основывается на политике: государство провозглашает, что психиатрия ― это отрасль медицины, и что душевные болезни это заболевания мозга ― потому, что разум является продуктом мозговой деятельности.

Прошло более сорока лет с тех пор, как я заявил в книге Миф душевной болезни свой психиатрический агностицизм и неприятие принудительного психиатрического «лечения». В этой книге я показываю, что теория психиатрии связана с разновидностями поведения, а не болезнями; а практика психиатрии ― с притеснением и освобождением, а не с деятельностью или злоупотреблениями в рамках одного из разделов медицины.

На протяжении большей части двадцатого века в психиатрии сохранялось противоречие: часть специалистов придерживалась контроля над принудительно госпитализированными пациентами, другая часть ― договорных отношений с пациентами в рамках согласия, достигнутого между взрослыми людьми. Теперь это не так. Ныне психиатрическое сообщество едино во всех своих практических замыслах. За последние два десятилетия американский народ ― политики, психиатры, врачи, медицинские исследователи, адвокаты, журналисты и общественность ― признали и приняли то, что они считают новой, не ангажированной моральными ценностями. наукой биологической психиатрии. Радикальные различия между принудительным характером деятельности психиатрических больниц и договорным характером частных психотерапевтических услуг отрицаются.

Правда состоит в том, что принудительная психиатрия служит интересам того, кто принуждает, а договорная обслуживает интересы договаривающихся сторон. Признание этого факта превращено в интеллектуальное, профессиональное и политическое табу. Согласно обязательной в профессиональных кругах точке зрения, наука ведёт нас к обнаружению всё возрастающего количества душевных заболеваний, каждое из которых требует лечения особыми препаратами; а кроме того, к признанию всё большего числа преступных действий ― проявлениями душевных заболеваний, все из которых требуют лечения психиатрическими препаратами и заключением в психиатрическом учреждении. Иными словами, мы движемся к той точке зрения, что хорошее поведение ― результат выбора, присущего свободной воле и заслуживающего одобрения; плохое поведение ― симптом заболевания мозга, освобождающего «пациента» от упрёков или от суда, однако часто требующего психиатрического заточения.

Попрание прав человека рабством, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо документировано. Моя цель ― показать, что психиатрия ― как притеснение пациента психиатром, определяемое и оправдываемое под видом освобождения пациента от болезни, якобы лишающей его свободы и ответственности ― принадлежит к этому пантеону бесчеловечности одного человека по отношению к другому.

Введение: опасные спасения

Сумасшедший ― это не тот человек, который потерял разум. Сумасшедший ― это тот человек, который потерял всё, кроме разума.

Джилберт К. Честертон ( 1874-1936)

Случается, что человек приходит к таким суждениям, которые он не спешит открыто высказывать из уважения к глубоко укоренившимся верованиям и предубеждениям.

Франк С. Мейер (1909-1972)

На протяжении столетий люди верили в то, что, помимо очевидной общественной пользы, принудительное спасение еретической души представляло собой благо для самого еретика, принудительное порабощение негра ― благо для самого негра, а принудительное лечение душевнобольного ― благо для самого душевнобольного. Каждой из этих защитно-преследовательских идеологий движет одна идея: что спасение людей от самих себя ― благо не только для общества, но также и для индивида, подвергающегося принуждению.

В том, что касается освобождения безумного посредством его притеснения, мы перешли, в течение последних десятилетий, от плохого к худшему. До недавнего времени пространство, в котором душевнобольных могли лечить принудительно, ограничивалось палатами сумасшедших домов или психиатрических больниц. Сегодня правовых границ между психиатрической больницей и обществом не осталось. Вне зависимости от того, где человек находится, психиатр может с помощью судьи навязать ему диагноз и лечение против его воли.

В книге «Фабрика безумия: сравнительное исследование инквизиции и движения душевного здоровья (1970)» я представил систематический отчёт о сходствах между принудительными религиозными практиками прошлого и принудительными психиатрическими практиками настоящего. В этой книге я предлагаю систематический отчёт о сходствах между общественными институтами имущественного рабства и психиатрического рабства, ― этот последний термин я использую для описания психиатрических вмешательств, силой навязываемых индивиду. Поскольку инквизиция сформировала модель для всех более поздних западных идеологий спасения людей от самих себя, я начну с краткого обзора этого установления, которое часто остаётся непонятым.

Инквизиция: оберегая людей от ошибок

Религиозные верования и практики по сути своей являются и публичными, и частными; и общественными, и личными; и всеобщими, и различающимися. С самого своего формального учреждения в IV веке католическая церковь имела иерархическую структуру с централизованной бюрократией. Вот почему для католицизма ― в отличие от буддизма или иудаизма ― разнообразие религиозных верований стало ересью, и, таким образом, «общественной проблемой», с которой следовало справиться. Слишком недостаточно осознан тот факт, что терпимость по отношению к отклонениям ― будь то в отношении религиозных верований, полового поведения, употребления препаратов и так далее ― не позволяет поведенческим различиям превратиться в «проблему», которая требует особой идеологии, чтобы «объяснить» её, и особого общественного установления, чтобы «справиться» с ней.

Слово «ересь» происходит от греческого Hairesis; первоначально это слово означало «акт выбора». «Используемое в этом смысле, ― объясняет Британская энциклопедия, ― слово было нейтральным, однако, будучи принято в христианстве, оно получило неодобрительную окраску. Это связано с тем, что с самого начала церковь считала себя хранителем дарованного божественным образом откровения… Следовательно, любое истолкование, которое отличалось от официального, неизбежно было «еретическим» в новом, уничижительном смысле».

Ортодоксия^{^*} предполагает неортодоксальность. История христианства по крайней мере частично представляет собой историю ереси ― религиозных «ошибок», совершаемых индивидами или сектами, и «исправленных» Истинной Церковью. Первоначально еретиков, ― таких как ариане, манихейцы, альбигойцы и донатисты ― подавляли епископы и их светские союзники. В двенадцатом веке церковные советы начали требовать от светских правителей преследования еретиков. Учреждение Инквизиции обычно относят к папе Григорию IX (1145-1241; папство в 1227-1241), который в феврале 1231 года «принял для Рима закон, согласно которому еретики, осуждённые церковным судом, должны были передаваться светским властям для «надлежащего наказания». Этим «надлежащим наказанием» было сожжение заживо для упорствующих, и пожизненное заключение для раскаявшихся». В 1478 году была формально учреждена испанская инквизиция. В этой связи мы должны отметить, что подобно слову «ересь», слово «инквизиция» первоначально означало «проверка» или «изучение», однако постепенно его смысл переменился на «осуждение». Слово происходит от латинского inquirere ― рассматривать, исследовать. Сначала оно относилось к специальному церковному установлению для борьбы и подавления ереси ― такая «борьба», как предполагалось, должна была наилучшим образом послужить настоящим интересам как еретика, так и общества.

Сходства между инквизиторскими и психиатрическими процедурами красноречивы и очевидны: человек, обвиняемый в ереси, предполагался виновным, должен был свидетельствовать против себя, и чем более страстно он отрицал своё впадение в ересь, тем более закоренелым еретиком его полагали. У него не было права задавать вопросы обвинителям. «Считалось допустимым принимать свидетельства преступников, людей дурной репутации, отлучённых от церкви и еретиков. Обвиняемый не имел права пользоваться советами, и кровные отношения не освобождали от обязанности свидетельствовать против обвиняемого. Приговоры не подлежали обжалованию… Наказания варьировались от посещения церквей, паломничества, ношения креста позора до тюремного заключения… и смерти через сожжение у столба, которое осуществляли светские власти…и которое сопровождалось конфискацией имущества обвинённого».

В 1542 году папа Павел III учредил постоянную конгрегацию, в которую вошли кардиналы и другие официальные лица; их задачей стало защищать целостность вероучения, запрещать ошибки и ложные доктрины. Этот орган, Конгрегация Святой палаты, который сейчас называется Конгрегация вероучения, стал частью Римской Курии, надзирающей за деятельностью местных инквизиций. Именно это учреждение внесло в Список запрещённых книг работу Коперника «Об обращениях небесных сфер» и судило Галилея.

«Католическая энциклопедия» справедливо подчёркивает, что «Современные люди испытывают трудности в понимании этого учреждения, потому что они в немалой степени утратили из виду два факта. С одной стороны, они перестали воспринимать религиозную веру как нечто объективное, как дар Божий, в силу этого находящийся вне рамок свободного личного суждения. Во-вторых, они больше не видят в Церкви общества суверенного и совершенного, основанного на чистом и подлинном Откровении, для которого естественно, что наиболее важным долгом является сохранение этого исходного залога веры незапятнанным. До религиозной революции XVI века эти взгляды оставались общими для всех христиан ― то, что ортодоксия должна быть сохранена любой ценой, казалось самоочевидным».

Истина и нетерпимость

Идея о том, что обладание истиной обязывает обладателя терпимо относиться к ошибкам ― это современная научная идея. Поле её приложения по-прежнему ограничено естественными и точными науками; это доказывается модной ныне нетерпимостью в общественных науках, политике, средствах массовой информации и повседневной жизни, известной под названием «политическая корректность».

Церковь воспринималась как то, что основано Христом, в качестве совершенного общества. Из этого следовало, что она должна иметь власть устанавливать законы и накладывать наказания за их нарушение. Так, ересь ― воспринимаемая как нарушение законов Церкви, поражающее самую основу её жизни, единство веры ― «была преступлением, которые светские правители были обязаны карать. Она считалась чем-то более серьёзным, чем любое иное преступление, даже государственная измена».

Религиозная нетерпимость не была чем-то, присущим только католичеству. Она была, и остаётся, естественным сопровождением глубокой религиозной убеждённости. Соединяясь с властью, она неизбежно приводит к религиозным преследованиям. После Реформации религиозные преследования усилились, а кальвиновская Женева превратилась в резиденцию протестантской «инквизиции».

Психиатрическая нетерпимость ― один из устоев терапевтического государства. Его священная троица ― психиатрический диагноз, психиатрическое лечение и психиатрическая изоляция ― является маской для того, чтобы оправдывать принуждение под видом помощи. Отказ от психиатрического лечения, а также отказ от жизни (то есть попытка самоубийства) ― это психиатрические ереси, наказуемые психиатрическим заточением и принудительным психиатрическим лечением. Возражения против принудительного психиатрического лечения попыток суицида рефлексивно отрицаются как нечто настолько лишённое сострадания, чтобы вообще не заслуживать рассмотрения.

Кающийся католический еретик часто принимал веру более ревностно, чем его преследователь, хотя бы, если не было другой причины, для того, чтобы показать свою лояльность и обеспечить свою собственную безопасность. Кающийся психиатрический еретик делает то же самое. Комментируя объявление войны душевным болезням со стороны генерального хирурга США, профессор психиатрии медицинской школы Джона Гопкинса Кэй Рэдфилд Джемисон заявил: «В качестве того, кто изучает, лечит и страдает от жестокой душевной болезни ― маниакальной депрессии ― я восхищаюсь генеральным хирургом за его превосходный, вдумчивый и тщательный отчёт о душевных болезнях». Не удовлетворившись похвалой принудительной психиатрической госпитализации и недобровольного лечения электрошоком, Джемисон утверждает, что «различение между добровольной и недобровольной госпитализацией является произвольным и вводящим в заблуждение».

Со времён инквизиции мы достигли значительного прогресса. У нас есть химические препараты, излечивающие еретиков; на своих излеченных еретиков мы взираем с позиции наиболее продвинутых и научно осведомлённых среди инквизиторов. Я считаю, что Ричард Фейман был прав: «Кто такие охотники на ведьм? Конечно же, психоаналитики и психиатры… Мы живём в ненаучную эпоху… Наука является верованием в невежество экспертов». Мы же веруем в непогрешимость эксперта-психиатра.

Психиатрическое рабство ― то есть, заключение индивидов в сумасшедшие дома ― начинается в семнадцатом веке, нарастает в восемнадцатом, и входит в статус признанного обществом обычая в девятнадцатом. Поскольку эта практика включает в себя лишение свободы лиц, которые не нарушили законов, она нуждается в нравственном и правовом оправдании. История психиатрии, особенно в её отношениях с законом, это главным образом история последовательно мутирующих оправданий психиатрического заключения под стражу. Метаморфозу от одного критерия принудительной госпитализации к другому обычно называют «реформой психиатрии». Это очень далеко от истины. Итоговые показатели психиатрического баланса всегда одни и те же: индивидам, признанным безумными, навязывают порочащие их «диагностические» обозначения, лишают свободы и принудительно «лечат». На протяжении более чем сорока лет я настаивал на том, что психиатрические реформы представляют собой упражнения в приукрашивании рабских плантаций. Рабство невозможно реформировать ― его можно только упразднить. До тех пор, пока идею душевной болезни связывают с опасностью и используют для того, чтобы оправдывать власть психиатра, осуществляемую через превентивное психиатрическое лишение свободы, упразднить психиатрическое рабство не удастся. (Хотя идея душевной болезни неявно подразумевает правомерность исполнения власти психиатром, сама по себе она не делает упразднение психиатрического рабства невозможным. Некоторые аболиционисты верили в расовую неполноценность негра; некоторые бывшие пациенты верят в душевную болезнь, и тем не менее выступают против психиатрического принуждения.)

Власть ― это возможность добиться повиновения. Её источники ― силовое принуждение сверху и зависимость снизу. Под силовым принуждением я понимаю правовую и/или физическую возможность лишить другого индивида жизни, свободы или собственности. Под зависимостью я понимаю желание или потребность обладать другими как защитниками или кормильцами. Для того, чтобы увидеть разницу между принудительными и непринудительными средствами добиваться повиновения, мы должны различать между силовым принуждением и убеждением, между насилием и авторитетом. Вот как это формулирует Альфред Норт Уайтхед: «Взаимодействие между индивидами, а также между социальными группами, принимает одну из двух форм ― силу или убеждение. Торговля ― замечательный пример взаимодействия путём убеждения. Война, рабство и правительственное принуждение дают примеры силового правления». Когда Вольтер призвал «Раздавить гадину!», он обозначил словом «гадина» церковную власть пытать и убивать, но не власть вводить в заблуждение или давать неправильные сведения.

Подобно инквизитору, современному психиатру нелегко увидеть разницу между отрицанием представлений Другого (ошибочных), сочетающимся, однако с терпимостью к тому, что он существует, и преследованием Другого с целью помочь ему увидеть «истину». В глазах ревностного сторонника, терпимость к психиатрической ереси приравнивается к объявлению войны Психиатрии. Почему? Потому, что в отличие от стандартной медицинской практики, опирающейся на сотрудничество, стандартная психиатрическая практика опирается на принуждение. Представляется, что именно это превращает возражения против психиатрического принуждения в отрицание психиатрии целиком. Аболиционисты выступали только против санкционирования законом притеснения чернокожих. Я выступаю только против санкционирования законом притеснения людей с психиатрическими диагнозами. Психиатрические отношения между взрослыми, достигшими информированного согласия, должны быть предметом частного договора.

Психиатрическое рабство и терапевтическое государство

Психиатрическое рабство ― старейшая и наиболее красноречивая черта терапевтического государства, которое, в свою очередь, является современным, светским перевоплощением государства теократического. Каждое из них представляет собой разновидность политического абсолютизма: одно из них основано на фармакратических^{^*} правах медицинского защитника, другое ― на правах венценосного покровителя, дарованных свыше. С момента зачатия этого явления, власть и престиж психиатрического рабства устойчиво возрастали, и сегодня принудительная психиатрическая система является неотъемлемой и уважаемой частью каждого современного общества. Почему, в таком случае, я выступаю против него? Потому что я считаю, что принудительный контроль над дурным поведением должен быть нравственной и правовой, а не медицинской или терапевтической функцией; и что государство должно наказывать исключительно незаконное поведение, и делать это только посредством правовых мер. Иными словами, я против психиатрического рабства потому, что считаю, что оно враждебно личной свободе и ответственности, правлению закона, и самому существованию свободного общества.

Большинство людей воспринимают психиатрию не в качестве порабощения разрушительной идеологией, а в качестве освобождения от опасного заболевания; они принимают на веру заявления о том, что психиатрия ― это медицинская наука, а психиатрические вмешательства ― это научно обоснованные медицинские меры лечения реально существующих заболеваний. Он не видят того, что большинство психиатрических рабов находятся в столь же жалком состоянии, что и ранее; отчасти потому, что не желают этого видеть, а отчасти ― потому, что постановка диагнозов и прописывание лекарств создаёт психиатрам образ настоящих врачей, которых безоговорочно считают благонамеренными. Исследование отношения пациентов к врачам показывает, что «большинство больных доверяют докторам».

Прежде душевнобольных ограничивали физически, не претендуя при этом на лечение; теперь их ограничивают химически, и это фармакологическое ограничение представляют в виде лечения. Раньше безумца, заключённого в сумасшедший дом, воспринимали как недееспособного человека с неизлечимой болезнью; теперь его рассматривают как опасного пациента, страдающего от болезни, поддающейся лечению, но неспособного осознать своё болезненное состояние, и следовательно, нуждающегося в лечении против своей воли. «Люди не соглашаются лечиться, если не понимают того, что они больны, ― объясняет Э. Фуллер Торри, глава Центра защиты лечения из Арлингтона, штат Вирджиния, ― вот почему людей с острыми психиатрическими заболеваниями следует лечить принудительно».

Подавляющая поддержка психиатрического рабства как государственной политикой, так и общественным мнением, лишает критика форума, где он может эффективно высказать своё несогласие, вне зависимости от того, насколько абсурдны доводы, которые он критикует. «В медицине аксиоматично, ― заявляет профессор психиатрии Стефен Рэчлин из колледжа врачей и хирургов колумбийского университета, ― что пациент едва ли занимает наилучшую позицию для того, чтобы прописывать своё лечение». Рэчлин уравнивает право пациента отказаться от лечения, которое прописал для него врач, с «правом» решать и предписывать, каким будет назначенное ему врачом лечение. Это, конечно же, абсурд. Однако такое искажение сути предмета позволяет Рэчлину задать вопрос: «Как, в таком случае, можем мы утверждать, что он [душевнобольной] способен сделать информированный выбор по вопросу о том, показано ему лечение или не показано? Согласно моему опыту, стационарный психиатрический пациент, отказывающийся от лечения, делает это по причинам, связанным с его психозом и расстройством мышления… если свобода ― это не просто слово, то право отказываться от лечения ― это чересчур много».

Можно ли иметь слишком много свободы? Нет, если применять это слово так, как его использовал лорд Актон: «Центром и высшей целью свободы является правление совести... Свобода ― это состояние, которое делает принятие решения лёгким для совести». Если бы психиатры приняли точку зрения Актона на свободу, их сознание не позволило бы им продолжать свою работу. Не затрудняясь такого рода препятствиями, психиатры могут извинять своё рвение в том, чтобы делать пациента счастливым, назначая ему лечение, даже против его воли. Они не ведают о предупреждении Актона: «если счастье ― это цель общества, то свобода избыточна. Она не делает людей счастливыми».

Перемена наших представлений о психиатрии от тех, какими они были до Второй мировой войны, к тому, что имеется сейчас, отчасти вызвана Холокостом и ужасами войны. После этих событий практически каждый стал самозваным поборником «прав человека». Для чернокожих и женщин результаты были грандиозны: они получили действительные законные права. Для душевнобольных результат был чудовищным: они получили право быть душевнобольными, что на практике означает обязанность подчиняться жестоким и эксцентричным наказаниям, которые называются лечебными мерами. Сейчас принудительные психиатрические практики распространены значительно шире, охватывают больше людей и считаются более оправданными, чем когда бы то ни было прежде. Современный душевнобольной облагодетельствован рядом новых законов, «наделяющих» его рядом дарованных прав, таких как право на адвоката, право на лечение, право на содержание в наименее ограничительных условиях, и так далее. Вместо освобождения душевнобольного от господства принудительно навязанного ему психиатра, эти меры закрепили правомерность психиатрического притеснения в качестве медицинской помощи. Следующий пример показывает, как адвокаты, судьи, и психиатры нашего времени сотрудничают в отправлении психиатрического рабства.

Мужчина, признанный дееспособным и не опасным, оказался в психиатрической больнице. Психиатры хотят, чтобы он принимал нейролептические препараты. Он отказывается. Его тюремщики обращаются в суд с просьбой разрешить недобровольное лечение. Судьи приказывают, чтобы пациента-узника лечили препаратами против его воли. Суд постановил:

«Мы признаём, что такое решение несовместимо с нашим утверждением о том, что «государство не может действовать с позиции parens patriae^ в отношении душевнобольного, если только он не был признан недееспособным». Мы более не придерживаемся такой абсолютистской позиции. Согласно более современному взгляду, недобровольное помещение индивида в психиатрическую больницу не вызывает даже предположения о том, что пациент недееспособен… Когда суд выясняет вследствие ясного и убедительного свидетельства, что пациенту не достаёт способности предоставить информированное согласие или отказать в нём в отношении лечения, интерес государства в заботе о гражданах перевешивает интерес пациента в отказе от лечения. Когда, кроме того, суд устанавливает вследствие ясного и убедительного свидетельства, что польза антипсихотического лечения превосходит побочные эффекты, и что не существует менее интрузивных^ лечебных мер, которые будут столь же эффективны в лечении болезни, то он может издать распоряжение, разрешающее принудительное лечение пациента».

Проклятие излечимости душевной болезни

Те времена, когда безумие считали неизлечимым, давно в прошлом. Мнение о том, что сумасшествие поддаётся излечению, изменило положение сумасшедшего от плохого к худшему, а не к лучшему. Пока психиатр верил, что безумие неизлечимо, пациенты до некоторой степени были ограждены от furor therapeuticus^{^†} психиатров. И наоборот, чем больше психиатр впадает в одержимость своей властью победить душевную болезнь, тем большую ярость вызывает в нём отказ пациента от лечения. Так, наихудшие из психиатрических злоупотреблений совершались под именем психиатрического лечения ― таковы терапия инсулиновым шоком, лечение электрическим шоком и лоботомия. Сегодня к этому списку мы можем добавить психотропные препараты.

Когда имущественное рабство было законным, люди не испытывали интереса к тем урокам, которые приготовила для них история. Сегодня они не интересуются теми уроками, которые приготовила для них история психиатрии. Вместо этого, они предпочитают обманываться ложью о том, что в прошлом, когда эффективных лечебных мер не было, сумасшедшие были обречены мучиться жестокими последствиями своих неисцелённых болезней. Это не так.

Двести лет тому назад сэр Джордж Бэйкер (1722-1809), президент Королевского колледжа врачей, отмечал: «Нам не следует впадать в отчаяние…в отношении того, что поскольку врачебное искусство не может помочь пациенту немедленно, ему невозможно помочь вообще. Сумасшествие… зачастую исчезает само собой». Сходным образом, Филипп Пинель (1745-1826), отец французской психиатрии, утверждал: «Нам также известно, что определённое постоянное излечение может быть получено от того, что французы называют “методом ожидания”, который состоит в том, чтобы просто предоставить маньяка усилиям природы без какой-либо [врачебной] помощи». В 1900 году один из психиатров, публиковавшихся в Journal of American Medical Association, («Журнал Американской медицинской ассоциации») сообщил о том, что «66,7 процентов госпитализированных [в правительственную больницу для сумасшедших] в среднем излечиваются за 3,9 месяцев». Данный результат превосходит любые из тех, которые достигаются сегодня при помощи принудительного медикаментозного лечения.

Признание того, что болезнь неизлечима, не означает поражения и беспомощности. Напротив, оно может послужить началом подлинному состраданию и принесению пользы по-настоящему. Признание того, что в некоторой мере определённые телесные недуги неизлечимы, привело к созданию современного хосписного движения. От пациентов хосписов не ожидается использование самых современных методов лечения, и от них не требуют жить так долго, как только возможно. Признание того, что душевные болезни неизлечимы ― потому что это не болезни вовсе ― сходным образом могло бы положить начало подлинному состраданию и настоящей пользе делу. В частности, оно могло бы привести ― если только мы действительно желаем послужить интересам пациента, которые определяет он сам (а не интересам его семьи или общества) ― к созданию настоящего убежища^{^*}: учреждения, где индивид может без опасений искать кров и поддержку; где от него не будет ожидаться подчинение какому-либо требованию «лечиться» или изменить своё поведение, и откуда его не прогонят против его воли (разумеется, исключая случаи преступного поведения или поведения, нарушающего правила, установленные держателями такого заведения.) Настоящее убежище ― это такое место, где человек, которого большинство или государство считают «отличающимся» от них, может укрыться от тех, кто стремится отобрать у него право быть другим. Если это так, то такое место должно быть свободно от принуждения: у людей должна быть возможность свободно прибегать к нему и покидать его по своей воле. Чёткое понимание того, чем является убежище, позволяет нам понять его зеркальные противоположности: психиатрическую больницу и концентрационный лагерь. Вопреки распространённому мнению, концентрационный лагерь не является ни национал-социалистическим, ни коммунистическим изобретением; это нововведение испанского колониального правления девятнадцатого века на Кубе. Что отличает концентрационный лагерь от других мест заключения? «Когда мы говорим о концентрационных лагерях, ― утверждает журналистка Энн Аппельбаум, ― мы в общем подразумеваем такие лагеря, куда людей заключают не за то, что они сделали, а за то, кто они такие». Такое же высказывание будет справедливо и в отношении психиатрических больниц.

К сожалению, развитие врачевания безумных сопровождалось извращением понятия «убежище», которое Сэмюэль Джонсон определил как «место, из которого нельзя забрать того, кто там укрылся». Когда мы говорим о том, что Соединённые Штаты предоставляют политическое убежище иммигрантам, мы подразумеваем, что здесь иммигрант свободен от принуждения, связанного с тем, кем он является. Возможно, это верно в отношении для иммигранта, но это не так для душевнобольного. И это никогда не соответствовало истине в отношении приюта для сумасшедших, в котором с самого начала сочетались функции убежища ― защищающего постояльцев, запирая от них общество ― с наказательными функциями тюрьмы, которая защищает общество, запирая от него «пациента». В 1838 году в своём трактате, красноречиво озаглавленном «Полное упразднение личного стеснения в лечении безумного», Роберт Гардинер Хилл (1811-1878), шотландский врач, державший несколько сумасшедших домов, призывал: «Пусть это в самом деле будет приютом от невзгод; убежищем не только по названию, но и на деле, и воистину ― местом, где страдалец может укрыться от нападок и оскорблений; где его чувства не будут бездумно расстраивать, а его невинные желания ― беспричинно запрещать». В этих словах не было бы нужды, если бы слово asylum («убежище» ― прим. русск. ред.) в insane asylum («убежище для сумасшедшего», «сумасшедший дом» ― прим. русск. ред) к тому времени уже не утратило бы своего смысла и не приобрело противоположного значения. Функции убежища в государственных психиатрических больницах, и без того недостаточные и неприемлемые, исчезли окончательно вскоре после введения массового лечения препаратами и и деинституционализации душевнобольных. Ведущим, хотя и вымышленным, аргументом в пользу этих «реформ» было то, что они устраняли необходимость в продолжительной госпитализации по душевной болезни. В результате сегодня на Западе фактически единственным прибежищем для индивида, желающего избежать требований общества, стало самоубийство.

Деинституционализация ― этот образный термин для насильственного изгнания душевнобольного из больницы ― была подкреплена законами, учреждающими «внестационарное лечение» ― ещё одно образное выражение, означающее принуждение пациента принимать психиатрические препараты, «находясь в обществе». Эта последовательность событий напоминает установление законов джимкроуизма^{^*} после «освобождения» рабов в результате Гражданской войны и принятия тринадцатой поправки к Конституции. В каждом случае члены стигматизированного^{^†} и притесняемого класса на словах освобождаются от своих оков, что делает их, в теории, свободными и равными, только для того, чтобы на практике вновь подвергнуть их ряду новых законов и политических мер, закрепляющих их неравенство и несвободу.

Перед тем, как завершить эти вводные замечания, я хотел бы признать, что сопоставление психиатрического рабства с имущественным рабством несостоятельно в одном, очень важном аспекте. С самых первых дней рабства в Америке многие видные представители притесняющего класса ощущали глубокое чувство вины за практику, которую они воспринимали как глубокий моральный проступок в отношении чернокожего раба, чья человеческая природа была самоочевидна. Декларация Независимости провозгласила рабству приговор. Более того, слова и действия первых трёх президентов США обозначили признание лидерами нации того, что имущественное рабство было просто неуместно. В своём завещании Джордж Вашингтон предусмотрел освобождение своих рабов. Джон Адамс отказался владеть рабами и заявил: «Любые разумные меры должны быть предприняты для постепенного искоренения рабства в Соединённых Штатах». Джефферсон сделал знаменитую запись: «Я содрогаюсь за свою страну, когда думаю о том, что Бог справедлив»; он утверждал, что «среди [его] первейших желаний ― увидеть принятие какой-то плана, которым в этой стране рабство могло бы быть упразднено законом».

О психиатрическом рабстве американские президенты, ведущие политики, врачи, священники и учёные мужи так не говорят. Соответственно, общественное мнение в подавляющем большинстве принимает и признаёт заточение невиновных людей (принудительная госпитализация) и оправдание виновных (и заточение их тоже, именуемое «защитой по невменяемости»). И то, и другое представляет собой государственное полицейское вмешательство, маскирующееся под гуманные и научные лечебные мероприятия. Многие бывшие и нынешние пациенты психиатрических учреждений, даже если тот или иной аспект психиатрической практики представляется им неприемлемым, заявляют о своей вере в душевную болезнь и отвергают упразднение психиатрического рабства. Практически каждый полагает, что психиатрическое принуждение и психиатрическое извинение преступления представляют собой «либеральные», «прогрессивные» общественные меры, а кроме того, «нравственное возвышение». Возвышение над чем? Над тем, что бессмысленно называют «несправедливым наказанием невиновных людей», как если бы добровольная система исцеления душ не была бы выходом для тех, кто следует закону, и если бы гуманная система штрафов и ограничений свободы не представляла правильных наказаний для тех, кто нарушает закон.

Ни в США, ни где-либо ещё в мире не нашлось значительного числа людей, выразивших заинтересованность в защите свободы от принудительного психиатрического вмешательства. Напротив. Большинство американцев искренне верят в то, что расширение границ психиатрического рабства принесёт стране пользу, точно так же, как в начале 1800-х большинство рабовладельцев искренне верили, что расширение имущественного рабства принесёт ей пользу. Понять это нетрудно, если мы готовы распознать самодовольную идеологию «помощи» ― крещения или лечения, ― которая поддерживала имущественное рабство в прошлом, и которая поддерживает психиатрическое рабство сейчас.

Подобно тому, как рабовладельцам нравилось видеть в себе спасителей негра от язычества, так же и психиатры любят видеть в себе спасителей недобровольного пациента от сумасшествия. «Мне кажется, что если есть право утонуть», ― пишет Дарольд А. Трефферт, психиатр-эксперт из Висконсина, ― «должно быть также и право на то, чтобы быть спасённым». Трефферт пренебрегает не только правом остаться в покое, но и тем, что право быть спасённым предполагает чью-то обязанность спасать. Он полагает ― как это делают большинство американцев ― что обязанность спасать душевнобольных является дарованной свыше работой психиатра. Так психиатр и душевнобольной сплетаются в смертельном объятии, утопая вместе в море диагнозов и препаратов.

Имущественное рабство стало первородным грехом американского идеала личной свободы, грехом, искупить который полностью нация всё ещё не может. Я продолжу доказательство того, что психиатрическое рабство стало ахиллесовой пятой этого идеала, смертельным просчётом, который всё ещё способен превратить американскую мечту в американский кошмар.

2002



* Ортодоксия (греческ. ) неуклонное следование основам какого-либо учения ( прим. русск. ред)

*Поскольку у нас есть слова для описания медицины как искусства лечения, но нет таких, которые описывают медицину как метод общественного контроля или политического управления, прежде всего мы должны дать этому название. Я предлагаю называть это явление фармакратией, от греческого pharmakon, “лекарство”, и “kratein”, правление или контроль. Подобно тому, как теократия ― это правление священников или Бога, а демократия ― правление народа или большинства, фармакратия ― правление медицины или врачей. (Thomas S. Szasz, Pharmacracy.)

Фармакратический ― здесь: связанный с подменой медицинским контролем правового или религиозного общественного контроля. Ярким примером фармакратического контроля является назначение непослушным детям психотропных препаратов, чтобы повлиять на их поведение в школе. (прим. русск. ред.)

 Parens Patriae (Лат.) “Государство как отец” (прим. русск. ред.)

 Интрузивный (Лат. Intrusio ― вталкивание) связанный с вмешательством в жизнедеятельность организма, способным привести к нежелательным последствиям. ( прим. русск. ред)

† furor therapeuticus (Лат.) экстаз терапевтический ( прим. русск. ред)

* В английском языке термин для сумасшедшего дома ― insane asylum ― дословно переводится как «убежище для сумасшедшего». ( прим. русск. ред)

* джимкроуизм (Англ. Jim Crow ― пренебрежительная кличка для чернокожих в США ) Система действовавших в США законов, устанавливавших расовую дискриминацию негров. (прим. русск. ред)

† стигматизированный (Греческ. Stigma ― клеймо на теле раба или преступника, указывающее на его статус) наделённый статусом, который делает человека ущербным в глазах окружающих. (прим. русск. ред.)

Опубликовано с любезного разрешения профессора психиатрии, пожизненного члена Американской психиатрической ассоциации, доктора Томаса Саса

О том, почему на Западе стреляют в школах

2007-11-10T16:16:00.000-08:00

С такими друзьями как эти, бедные американские дети

ТОМАС САС

Пятьдесят лет назад в Америке были дети, были школы, и было огнестрельное оружие. Но не было «школьной стрельбы». Теперь она есть.

Многие обстоятельства способствовали возникновению этой ситуации. Можно обвинить знаменитых жестоких преступников, которых показывают в кино и по телевизору, видеоигры, популярность оружия, наркотиков и Интернета, занятых родителей. Миллионы детей подвергаются влиянию этих вещей, но лишь некоторые стреляют в своих одноклассников и учителей. В конечном счете, дети устраивают стрельбу в школах, потому что они решили ее устроить. Если бы мы действительно хотели узнать почему, мы могли бы рассмотреть следующие моменты:

 Дети материально зависимы. Неважно, плохо или хорошо с ними обращаются, дети являются пленниками своих родителей и своих школ.
 Школы – это тюрьмы, на пребывание в которых дети приговорены обязательным образованием и законами о непосещении школы. Школы-тюрьмы могут использоваться, чтобы достичь следующих целей: учить грамоте и математике – цель, которую можно достичь за шесть лет, т.е. к этому времени ребенку исполняется 12; а также профессиональное образование или подготовка к высшему образованию – цели, которые не оправдывают принуждения и, в действительности, достижение которых затруднено из-за принуждения; социальный контроль требует принуждения и оправдывает его, и он совершенно далек от того, чтобы давать подросткам выбор относительно посещения школы.

Использование школ в качестве институтов социального контроля делает их фактически уголовно-психиатрическими заведениями, которые лишают детей свободы, и в некоторых случая навешивают на них психиатрические ярлыки-диагнозы, чтобы облегчить нынешний и будущий социальный контроль.

Пятьдесят лет назад в школах не велось просвещения об огнестрельном оружии. Работники школы не заставляли детей силой принимать лекарства, и дети не употребляли и не злоупотребляли наркотиками, ни легальными, ни нелегальными. Дети также не получали никакого сексуального образования, в школах не выдавались презервативы – и тогда было меньше случаев подростковой беременности.

Пятьдесят лет назад школьники не страдали от расстройства «дефицита внимания» и от депрессии, редко убивали себя, не развлекались перестрелками и справлялись с огорчениями без «профессиональной» помощи.

Пятьдесят лет назад, люди, работавшие в общественных школах, искренне считали, что их прямой ответственностью является обучать академическим предметам; присутствовала безопасность. Сегодня люди, работающие в общественных школах, заявляют, что родители не компетентны в том, чтобы учить своих детей жизни, и что только «профессионалы» квалифицированы для того, чтобы давать детям «сексуальное образование», «наркотическое образование», «навыки межличностных отношений» и «решение конфликтов».

Эти «преподаватели» также полагают, что в их обязанности входит контроль над тем, что дети принимают внутрь своих тел, и разведывание того, что содержится в их умах. Основной функцией общественной школы является не образование, а социальный контроль. Результатом этого стало то, что школы перестали быть безопасны, а показатели успеваемости удручают.

Пятьдесят лет назад большинство людей не идеализировало детство, как некий период невинности и беззаботного счастья. Взрослые осознавали, что подростковый возраст – это время, наполненное сильными сексуальными порывами, обреченными на неудовлетворенность. Сегодня взрослые отрицают силу подростковых сексуальных потребностей и пытаются контролировать их посредством сексуального образования и распространения презервативов – мер, представляющих собой вторжение в личную жизнь подростка и приводящих в замешательство подростковое чувство личной целостности.

Пятьдесят лет назад люди верили, что некоторые дети хорошие, а некоторые плохие. Сейчас каждый знает, что все дети хорошие, но некоторые душевно здоровы, а некоторые душевно больны.

На словах и на деле молодые люди говорят нам, что им не нравится быть под опекой, чувствовать свою бесполезность и быть под присмотром нянь в дневной тюрьме, под названием «школа». Школьная администрация, учителя, детские психиатры, детские психологи, социальные работники, консультанты по огорчениям, фармацевтические компании и многие другие виды бизнеса, которые получают прибыль, рэкетируя сферу образования, не являются друзьями детей, каковыми они себя объявляют. Экономические и насущные личные интересы этих добрых дядечек наносят ущерб настоящему образованию и разумной дисциплине.

«Защити меня от моих друзей. О врагах я позабочусь сам», – говорит старая пословица. Сегодня американские дети не имеют ничего, кроме друзей. Стоит ли удивляться, что им скучно, они расстроены, злы, обеспокоены и малограмотны, и что порой некоторые из них предпринимают отчаянные попытки разрушения?

Los Angeles Times , 15 марта 2001 г.

Перевод Ольги Лариной