пятница, 2 сентября 2011 г.
Медикализация самоубийства
В наши времена всем известно, что самоубийство — это медицинская проблема. Не так давно все знали, что суицид - проблема религиозная, а также проблема уголовного права. Лишенный способности критического осмысления, разум человека склонен впитывать ошибку и умножать ее. Великий американский юморист Джош Биллингс (Генри Уилер Шоу, 1818-1885) был прав, когда говорил: «проблема не в том, что люди чего-то не знают; проблема в том, что люди знают что-то настолько, что это уже неправда». В средние века Святой Августин и святой Фома Аквинский объявили, что каждый, кто преднамеренно лишает себя жизни, данной ему Творцом, проявил пренебрежение волей и властью Бога и виновен в смертном грехе. В современном мире «самоубийство» было объявлено преступлением. Преступление суицида было упразднено в Великобритании Актом о суицидах 1961 года – те, кому не удалось завершить попытку суицида, впредь не подлежали уголовному преследованию. После 1776 года США приняли английскую систему уголовных мер против самоубийц, однако суды в Америке никогда не прибегали к этим мерам. Тем не менее, еще в 1963 году попытка суицида была тяжким преступлением в шести американских штатах – Северной и Южной Дакоте, Нью-Джерси, Неваде, Оклахоме и Вашингтоне. Сегодня практически каждый «знает», что самоубийство – это психическое заболевание, подтверждая тем самым мудрость наблюдения Иоганна Вольфганга фон Гете (1749 - 1832): «В газетах и энциклопедиях, в школах и университетах, ошибочное [мнение] всегда на поверхности, ему уютно и привольно оттого, что на его стороне большинство».
Поскольку медикализация подчинила себе наше осмысление любого рода людских проблем, мы связываем понятие «самоубийство» с понятием «профилактика», тем самым подразумевая утверждение, для которого нет доказательств - а именно, что самоубийство представляет собой «медицинскую проблему». Мы предотвращаем заболевания, но запрещаем преступления. Болезнь предотвращают, а не запрещают, даже тогда, когда для этого используются полномочия, предоставленные государством, как в случае с прививками. Вождение автомобиля в нетрезвом состоянии – это преступление, несмотря на то, что цель закона – предотвращать аварии, совершаемые пьяными водителями.
Предотвращение самоубийств следует называть «запретом самоубийств». Почему это важно? Потому что самоубийство – это деяние (то, что совершают), а не болезнь (то, что переносят). И потому что основной инструмент государства – это принуждение, а не терапия. Превентивные меры нацелены на то, чтобы нежелательные события не происходили. Запреты – на то, чтобы люди не участвовали в разновидностях поведения, признанных опасными для них самих или окружающих. Разница между этими двумя способами воздействовать на поведение человека или контролировать его, иллюстрируется разницей между «войной против рака» и «войной с наркотиками». Первую ведут с помощью денег и медицинской технологии, вторую – используя законы и тюрьмы.
Психиатрический взгляд на жизнь начал проявляться в «духе времени» современной Западной культуры в девятнадцатом веке и сформировался в ней окончательно в 1880-х, с появлением на сцене Фрейда. Его влияние состояло главным образом в успешной выработке и популяризации языка психопатологии и психотерапии. В 1939 году, в год его смерти, [известный американский поэт] Уистен Оден составил исключительно проницательную эпитафию: “. . . Хотя он часто был неправ, и иногда абсурден, / для нас он впредь не человек / но целый климат мнений, / в котором проводим мы наши непохожие жизни.”
“психическое заболевание” и утрата доверия
Люди знают, что повседневный язык преломляет общественные реалии согласно господствующим культурным верованиям, но практически не испытывают этого на себе. До тех пор, пока человек не попал в государственную систему психиатрического контроля, он едва ли поймет, как она в действительности работает, и какие угрозы фундаментальным правам человека она представляет. Как только человек становится «потребителем услуг в сфере охраны психического здоровья», он считается достойным доверия лишь постольку, поскольку он восхваляет систему. Когда он критикует ее, его отвергают в качестве индивида, не понимающего своего собственного болезненного состояния. (Критик психиатрии, не являющийся потребителем психиатрических услуг, скорее всего, также будет отвергнут).
Сегодня предотвращение суицидов – это широкомасштабное бюрократическое полицейско-психиатрическое предприятие.
С точки зрения юриста и психиатра, это медицинское лечение. С точки зрения предполагаемого самоубийцы, это лишение свободы. Нижеследующий отрывок из письма, полученного мной по электронной почте, представляет типичный пример «вмешательства с целью предотвратить суицид», представленный с точки зрения индивида, подвергшегося «профилактике»:
«Я – докторант по психологии… я был подавлен, и в поисках поддержки позвонил родителям и сообщил им о том, что чувствую склонность к суициду. Соответственно, они позвонили в полицию. Полицейские, приехав ко мне домой, надели на меня наручники и отвезли в местный «психиатрический центр».
После многочасового ожидания докторанта – который теперь назывался «пациент» - «обследовали». Психиатр «...поговорила со мной около 10 минут и решила, что в «моих лучших интересах» будет поместить меня в психиатрический стационар. Я, разумеется, протестовал, считая, что оторвать меня от повседневной жизни означает причинить больше вреда, чем пользы. Она, однако, не выразила сочувствия… спустя пять дней меня, наконец, выпустили. Я могу утверждать, что не получил пользы от нахождения в психиатрическом отделении. Я подавлен сегодня еще сильнее, чем до госпитализации, пережив шок от своего столкновения с системой оказания психиатрической помощи».
Руководители системы образования отрицают действительные последствия практики предотвращения суицидов в колледжах и университетах, и продолжают настаивать на закреплении медикализованной лжи.
Столкнувшись с тремя суицидами на протяжении нескольких месяцев, президент Корнелльского университета Дэвид Джэй. Скортон упивается собственными пошлостями: «В кампусе и вне его, среди молодых людей разразилась эпидемия самоубийств … Как отец, преподаватель, врач и президент университета, где мы недавно пережили кошмар многочисленных суицидов, я издавна был озабочен этим кризисом в национальной защите общественного здоровья».
Каждая отдельная смерть это кризис для семьи, которой она коснулась. Однако три смерти или тридцать смертей не составляют «эпидемию» или «национальный кризис защиты общественного здоровья» в стране с населением 300 миллионов человек
«Что же теперь?», - вопрошает Скортон. И отвечает: «Нам потребуется больше исследований в области факторов, ведущих к суицидам среди этой возрастной группы, а также и того, как выявить находящихся в наиболее рискованном состоянии… студенты должны знать, что обратиться за помощью – это умная идея».
Это ложь. Студент колледжа, доверяющий сотрудникам службы психического здоровья в своем учреждении, введен в заблуждение. Психиатр, психолог или социальный работник, нанятые колледжем, служат интересам колледжа, а не интересам студента.
Студент, обратившийся за помощью к такому «профессионалу», скорее окажется в ловушке и станет жертвой, чем укрепится в своих силах и получит помощь.
Так что же остается делать родителям юных взрослых, борющихся с рисками, присущими этому периоду жизни, чтобы защитить их? Они могут избегать обозначения своих детей в качестве «душевнобольных», просветить их о подлинной функции службы психического здоровья в школах, и таким образом оградить их от подобной «заботы».
И они могут продолжать исполнять свои родительские обязанности в отношении почти взрослых детей, проявляя свою любовь тем, чтобы выслушивать их, давать советы и поддерживать их в этой борьбе.
источник
вторник, 5 июля 2011 г.
Химические смирительные рубахи для детей
Группа врачей, написавших статью для февральского выпуска Journal of the American Medical Association, сообщила о том, что назначение психотропных средств дошкольникам «драматически увеличилось за период с 1991 по 1995 годы». В конце этого периода назначение риталина, прозака и других так называемых «психотропных лекарств» получали вдвое больше детей в возрасте от 2 до 4 лет, чем в начале. В своей передовице «Нью-Йорк Таймс» цитирует экспертов, назвавших эти данные «крайне удивительными». Они, однако, не более удивительны, чем открытие того факта, что лиса в курятнике из известной пословицы по-прежнему таскает цыплят.
В статье, опубликованной в январе 1957 года – на заре «новой психиатрической революции» – я заявил, что психиатрические препараты – это «химические смирительные рубахи», контролирующие, но не излечивающие людей, которых некоторые своекорыстно называют «пациентами».
В своей последней (майской) колонке я описал бушевавшую в XIX веке эпидемию психического заболевания под названием «мастурбационное безумие».
В этой статье я опишу современную эпидемию психического заболевания под названием «синдром дефицита внимания с гиперактивностью».
Чтобы оценить размах невежества, за счет которого существуют эти так называемые диагнозы, требуется внести ясность в отношении различий между понятиями «диагноз» и «заболевание».
Диагнозы – это не заболевания
Словарь Уэбстер определяет диагноз как «искусство определения заболевания исходя их его признаков и симптомов». Согласно Оксфордскому словарю английского языка, диагноз – это «установление природы болезненного состояния, а также [формально изложенное] мнение, вытекающее из такого исследования».
Понятие «диагноз» зависит от понятия «заболевание». Диагноз – это название болезни, точно так же как violet [фиалка – прим. перев.] – название цветка. Например, слово «диабет» обозначает разновидность ненормального метаболизма глюкозы. Заболевание как патология тела – заболевание в буквальном смысле – это ненормальный обмен веществ, а диагноз – «диабет» - его название. Телесную патологию диагностируют, обнаруживая отклонения (поражения) в телах или частях тел. Болезнь как патология тела может быть бессимптомной, и изменение нозологии (классификации заболеваний) может изменить название, но не реальность телесной патологии как заболевания. Если упустить из виду, что болезни – это природные явления, а диагнозы – это артефакты, созданные людьми, мы утратим возможность понимать использование понятия «диагноз» и злоупотребление им.
Манипулировать вещами трудно, порой невозможно. Манипулировать названиями легко, и мы делаем это постоянно. Violet может быть названием цветка, обозначением цвета [фиолетовый- прим. перев.] , женским именем или названием улицы. Сходным образом, термин, напоминающий заболевание, может быть обозначением телесного недомогания, неполадки в автомобиле, сбоя в компьютере, экономической системе или поведении отдельного человека или группы людей. Мы не можем различать буквальный и переносные смыслы слова «болезнь», если не установим его основное значение, согласимся с тем, что оно является буквальным, а все остальные его применения будем стать переносными значениями или фигурами речи.
В соответствии с традиционной медицинской практикой, я рассматриваю в качестве основного значения слова «болезнь» телесное повреждение, понимаемое так, что это включает не только структурное повреждение, но и отклонения от нормальной физиологии, такие как повышенное кровяное давление или пониженное содержание красных кровяных клеток. Если применять это определение, то слово «диагноз», используемое буквально, относится к болезни и называет ее. А используемое в переносном смысле – относится к не-болезни и называет не-болезнь.
Определяя диагноз как мнение, Оксфордский словарь признает, что слово «диагноз» описывает суждение. Как правило, процесс диагностирования болезни начинается с самого пациента. Ему больно, его лихорадит или он испытывает сильную усталость, и он решает, что заболел. Если он жалуется на тело, то его жалоба в медицинском смысле представляет собой симптом, - медицинский термин, указывающий на то, что переживания пациента являются проявлениями болезни. Следует помнить, что симптом может указывать на присутствие действительного заболевания, а может и не указывать. Является ли симптом проявлением болезни, зависит от того, подтверждают ли это объективные данные, например, основанные на лабораторных анализах или исследовании образца ткани полученного с помощью биопсии. В отличие от так называемого «клинического диагноза», «патологический диагноз» целиком основывается на объективных – исторических, морфологических, химических, серологических, радиологических и других физико-химических данных. Исторически, научная медицина, в отличие от клинической медицины, опиралась на посмертное исследование тела. В современной медицине она все больше опирается на прижизненные научные исследования ненормального функционирования тела.
Диагностика заболевания: Cui Bono?
В отличие от заболеваний тела, психические заболевания диагностируют, обнаруживая у людей нежелательное поведение или приписывая им таковое. Телесные заболевания, например, рак или диабет, обнаруживают в теле. Психические болезни — например, клептоманию или шизофрению — в социальном контексте. Диагноз психического заболевания подтверждает его собственный статус болезни. Болезнь как психопатология не может быть бессимптомной, и изменение нозологии способно превратить болезнь в не-болезнь и наоборот (например, гомосексуализм — в гражданское право, а курение — в злоупотребление веществом). Психические заболевания — это диагнозы, а не болезни. Соответственно, психиатрические диагнозы (каким бы образом они ни были созданы) — это по определению психические болезни (или «расстройства», если прибегнуть к излюбленной словесной уловке профессионалов психиатрического здравоохранения). Чтобы понять скорее тактическое, чем описательное, употребление таких слов как «больной» и «пациент», нам следует, вслед за Цицероном, задаться вопросом Cui Bono?
(Кому выгодно?). Важность постановки (прежде всего — перед самим собой) этого вопроса Цицерон объяснял следующим образом: «Рассматривая дело, [знаменитый судья Луций Кассий] неизменно задавался вопросом: кто извлек из этого выгоду? Людская природа такова, что никто не пойдет на преступление, не надеясь что-то на этом приобрести». Mutatis Mutandis, [Внеся необходимые изменения (лат.) - прим. перев. ] никто не заявит, что он или кто-то другой болен, не имея надежды на какую-то пользу [от такого заявления]. Блага, которые индивид получает от такого утверждения, варьируются от получения медицинской помощи самому себе до оправдания принудительного контроля над Другим за счет того, что принуждение определяют как «помощь». Вот свидетельства этому.
Болезнь мастурбации поражала главным образом детей. Точно также — болезнь гиперактивности.
Заболевание мастурбацией причиняло страдания родителям, учителям, и другим взрослым, но не тем, кого назначили в пациенты.
Заболевание гиперактивностью причиняет страдание и не причиняет страданий тем же самым группам людей соответственно.
Заболевание мастурбацией лечили с помощью механических ограничений, насильно накладываемых на тела детей.
Заболевание гиперактивностью лечат с помощью химических ограничений, принудительно вводимых в организм ребенка.
Болезнь мастурбации была излюбленным диагнозом врачей и родителей, имевших место с проблемными детьми в XIX веке.
Расстройство дефицита внимания с гиперактивностью — любимый диагноз врачей и родителей, имеющих место с проблемными детьми сегодня.
Как я подчеркивал, верование в мастурбационное безумие отнюдь не было невинной ошибкой. Не является ею и вера в СДВГ. Каждое из этих верований — проявление беспокойства взрослых по поводу определенной деятельности детского периода и их усилий поставить под контроль эти действия или искоренить их, дабы восстановить свой комфорт, а также стремления медицинской профессии диагностировать тревожащие виды детского поведения, оправдывая тем самым усмирение детей с помощью препаратов, объявленных терапевтическими.
В прежние времена шарлатаны предлагали поддельные лекарства для настоящих заболеваний. Сегодня они предлагают действительные лечебные меры для поддельных болезней.
Впервые опубликовано:
Szasz T., Chemical Straightjackets for Children. Ideas on Liberty, 50: 38-39 (July), 2000
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса
В статье, опубликованной в январе 1957 года – на заре «новой психиатрической революции» – я заявил, что психиатрические препараты – это «химические смирительные рубахи», контролирующие, но не излечивающие людей, которых некоторые своекорыстно называют «пациентами».
В своей последней (майской) колонке я описал бушевавшую в XIX веке эпидемию психического заболевания под названием «мастурбационное безумие».
В этой статье я опишу современную эпидемию психического заболевания под названием «синдром дефицита внимания с гиперактивностью».
Чтобы оценить размах невежества, за счет которого существуют эти так называемые диагнозы, требуется внести ясность в отношении различий между понятиями «диагноз» и «заболевание».
Диагнозы – это не заболевания
Словарь Уэбстер определяет диагноз как «искусство определения заболевания исходя их его признаков и симптомов». Согласно Оксфордскому словарю английского языка, диагноз – это «установление природы болезненного состояния, а также [формально изложенное] мнение, вытекающее из такого исследования».
Понятие «диагноз» зависит от понятия «заболевание». Диагноз – это название болезни, точно так же как violet [фиалка – прим. перев.] – название цветка. Например, слово «диабет» обозначает разновидность ненормального метаболизма глюкозы. Заболевание как патология тела – заболевание в буквальном смысле – это ненормальный обмен веществ, а диагноз – «диабет» - его название. Телесную патологию диагностируют, обнаруживая отклонения (поражения) в телах или частях тел. Болезнь как патология тела может быть бессимптомной, и изменение нозологии (классификации заболеваний) может изменить название, но не реальность телесной патологии как заболевания. Если упустить из виду, что болезни – это природные явления, а диагнозы – это артефакты, созданные людьми, мы утратим возможность понимать использование понятия «диагноз» и злоупотребление им.
Манипулировать вещами трудно, порой невозможно. Манипулировать названиями легко, и мы делаем это постоянно. Violet может быть названием цветка, обозначением цвета [фиолетовый- прим. перев.] , женским именем или названием улицы. Сходным образом, термин, напоминающий заболевание, может быть обозначением телесного недомогания, неполадки в автомобиле, сбоя в компьютере, экономической системе или поведении отдельного человека или группы людей. Мы не можем различать буквальный и переносные смыслы слова «болезнь», если не установим его основное значение, согласимся с тем, что оно является буквальным, а все остальные его применения будем стать переносными значениями или фигурами речи.
В соответствии с традиционной медицинской практикой, я рассматриваю в качестве основного значения слова «болезнь» телесное повреждение, понимаемое так, что это включает не только структурное повреждение, но и отклонения от нормальной физиологии, такие как повышенное кровяное давление или пониженное содержание красных кровяных клеток. Если применять это определение, то слово «диагноз», используемое буквально, относится к болезни и называет ее. А используемое в переносном смысле – относится к не-болезни и называет не-болезнь.
Определяя диагноз как мнение, Оксфордский словарь признает, что слово «диагноз» описывает суждение. Как правило, процесс диагностирования болезни начинается с самого пациента. Ему больно, его лихорадит или он испытывает сильную усталость, и он решает, что заболел. Если он жалуется на тело, то его жалоба в медицинском смысле представляет собой симптом, - медицинский термин, указывающий на то, что переживания пациента являются проявлениями болезни. Следует помнить, что симптом может указывать на присутствие действительного заболевания, а может и не указывать. Является ли симптом проявлением болезни, зависит от того, подтверждают ли это объективные данные, например, основанные на лабораторных анализах или исследовании образца ткани полученного с помощью биопсии. В отличие от так называемого «клинического диагноза», «патологический диагноз» целиком основывается на объективных – исторических, морфологических, химических, серологических, радиологических и других физико-химических данных. Исторически, научная медицина, в отличие от клинической медицины, опиралась на посмертное исследование тела. В современной медицине она все больше опирается на прижизненные научные исследования ненормального функционирования тела.
Диагностика заболевания: Cui Bono?
В отличие от заболеваний тела, психические заболевания диагностируют, обнаруживая у людей нежелательное поведение или приписывая им таковое. Телесные заболевания, например, рак или диабет, обнаруживают в теле. Психические болезни — например, клептоманию или шизофрению — в социальном контексте. Диагноз психического заболевания подтверждает его собственный статус болезни. Болезнь как психопатология не может быть бессимптомной, и изменение нозологии способно превратить болезнь в не-болезнь и наоборот (например, гомосексуализм — в гражданское право, а курение — в злоупотребление веществом). Психические заболевания — это диагнозы, а не болезни. Соответственно, психиатрические диагнозы (каким бы образом они ни были созданы) — это по определению психические болезни (или «расстройства», если прибегнуть к излюбленной словесной уловке профессионалов психиатрического здравоохранения). Чтобы понять скорее тактическое, чем описательное, употребление таких слов как «больной» и «пациент», нам следует, вслед за Цицероном, задаться вопросом Cui Bono?
(Кому выгодно?). Важность постановки (прежде всего — перед самим собой) этого вопроса Цицерон объяснял следующим образом: «Рассматривая дело, [знаменитый судья Луций Кассий] неизменно задавался вопросом: кто извлек из этого выгоду? Людская природа такова, что никто не пойдет на преступление, не надеясь что-то на этом приобрести». Mutatis Mutandis, [Внеся необходимые изменения (лат.) - прим. перев. ] никто не заявит, что он или кто-то другой болен, не имея надежды на какую-то пользу [от такого заявления]. Блага, которые индивид получает от такого утверждения, варьируются от получения медицинской помощи самому себе до оправдания принудительного контроля над Другим за счет того, что принуждение определяют как «помощь». Вот свидетельства этому.
Болезнь мастурбации поражала главным образом детей. Точно также — болезнь гиперактивности.
Заболевание мастурбацией причиняло страдания родителям, учителям, и другим взрослым, но не тем, кого назначили в пациенты.
Заболевание гиперактивностью причиняет страдание и не причиняет страданий тем же самым группам людей соответственно.
Заболевание мастурбацией лечили с помощью механических ограничений, насильно накладываемых на тела детей.
Заболевание гиперактивностью лечат с помощью химических ограничений, принудительно вводимых в организм ребенка.
Болезнь мастурбации была излюбленным диагнозом врачей и родителей, имевших место с проблемными детьми в XIX веке.
Расстройство дефицита внимания с гиперактивностью — любимый диагноз врачей и родителей, имеющих место с проблемными детьми сегодня.
Как я подчеркивал, верование в мастурбационное безумие отнюдь не было невинной ошибкой. Не является ею и вера в СДВГ. Каждое из этих верований — проявление беспокойства взрослых по поводу определенной деятельности детского периода и их усилий поставить под контроль эти действия или искоренить их, дабы восстановить свой комфорт, а также стремления медицинской профессии диагностировать тревожащие виды детского поведения, оправдывая тем самым усмирение детей с помощью препаратов, объявленных терапевтическими.
В прежние времена шарлатаны предлагали поддельные лекарства для настоящих заболеваний. Сегодня они предлагают действительные лечебные меры для поддельных болезней.
Впервые опубликовано:
Szasz T., Chemical Straightjackets for Children. Ideas on Liberty, 50: 38-39 (July), 2000
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса
пятница, 17 июня 2011 г.
Позор медицины: прославляя принуждение
Впервые опубликовано в
The Freeman, March 2011 • Volume: 61 • Issue: 2 •
“Принуждение — это субъективный ответ на определенное вмешательство. Оно считается достойной сожаления, но необходимой частью заботы о людях с психиатрическими заболеваниями”.
Это определение санкционированного государством принудительного контроля невиновных людей, именуемых психически больными, со стороны людей, именуемых психиатрами, предложено Джилсом Ньютон-Хоузом (Giles Newton-Howes), заслуженным старшим преподавателем Департамента психологической медицины в лондонском Империал-колледже, а также консультирующим психиатром Совета по здравоохранению района Хокс Бэй в Напиере, Новая Зеландия, в передовой статье июньского выпуска за 2010 год журнала «The Psychiatrist», издаваемого Королевским колледжем психиатров Великобритании
В современном английском языке слово «принуждение» имеет ясное и непротиворечивое значение. Словарь «Мерриэм-Уэбстер» определяет его как «акт, процесс или власть принуждать;... <обязательство, полученное под принуждением, не является действительным> . . . синонимы: выкручивание рук, давление, понуждение, сила... . . .; близкие антонимы: согласие, одобрение, позволение.” Очевидно, что принуждение не является «субъективным ответом» притесняемого индивида; это объективное, поддающееся наблюдению действие со стороны притеснителя.
Согласно авторитетному Юридическому словарю Блэка (Black’s Law Dictionary), отношения между психиатром в больнице и пациентом очевидно представляют собой принуждение: «ПРИНУЖДЕНИЕ. Понуждение; ограничение; побуждение применением силы».
Современные, просвещенные нейронауками практические психиатры, хвастают своей любовью к власти, которой они наделены в отношении своих пленников.
В своей книге «Weekends at Bellevue», Джули Холлэнд (Julie Holland) поясняет:
Почему я так привязана к этой группе пациентов? Безумие меня всегда завораживало. ... И теперь я — врач, ответственный за приемный покой в больнице Беллевю . . . я руковожу двумя пятнадцатичасовыми ночными сменами в субботу и воскресенье. Меня называют «врач по выходным». Для меня это просто психиатрический рок-н-ролл, мой концерт в субботу вечером... [полиция доставляет заключенного, который проходит детоксикацию после метадона] Я захожу внутрь поговорить с Нэнси [медсестрой]. Коп хочет решить вопрос. Заключенный хочет метадона. Похоже, нам следует извлечь из ситуации то, что возможно. Мы решаем сделать нечто такое, что нарушит абсолютно все правила. Больше я не поступала так ни до, ни после: я говорю пациенту, что мы сделаем ему инъекцию метадона, и ввожу торазин (аминазин — прим. перев.) Иногда цель оправдывает средства немедленно. Он затихает, полицейский счастлив, они уезжают, а мы можем продолжать ночное дежурство.
Разумеется, санкционированный государством принудительный контроль группы невиновных людей со стороны другой группы, которая уполномочена их контролировать, стар как мир. Прототип такого контроля мы называем «рабство». Опираясь на религиозные и философские авторитеты, сторонники таких систем институционального господства и подчинения всегда ощущали моральное превосходство по отношению к тем, кто отвергал их доводы и выступал против их власти. Сегодня система, основанная на тех же самых вековых оправданиях, называется «психиатрия». Я называю ее «психиатрическое рабство».
“Если не считать рабство злом, - сказал Авраам Линкольн, - то зла вообще нет. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо думал или чувствовал иначе». Рабство — это зло потому, что оно наделяет одну группу людей властью лишать другую группу людей свободы на основании того, кто они такие, а не того, что они делают. Когда я рос в послевоенной Венгрии, после Первой мировой войны, о Линкольне мне было известно очень немногое. Однако интуитивно я понимал, что если господство со стороны психиатра над душевнобольным не является злом — то зла нет вообще. Я не помню, чтобы когда-либо чувствовал или думал иначе.
Зло. Однако, необходимое.
Спустя несколько десятилетий я узнал больше о сложных, запутанных и противоречащих друг другу воззрениях Линкольна на рабство, а также о непоследовательной страстной приверженности либералов принципу личного самоопределения как опоры индивидуальной свободы ― и их склонности отводить взор от психиатрического рабства ― как неотъемлемой части общественно-политического устройства современных западных обществ.
В 1999 году в редакционной статье в «British Medical Journal» было размещено следующее предупреждение: “Возрастающее на них [психиатров] давление с требованием предоставить обществу защиту, пожалуй, было неизбежно, учитывая усиление биопсихомедицинской парадигмы в качестве объяснений тяготам существования в современном западном обществе. Психиатры сыграли свою роль в том, чтобы стяжать власть объяснять, классифицировать, управлять и делать прогнозы в таких ситуациях, когда недвусмысленно определенное заболевание (вероятно, единственное четкое обоснование для этого) отсутствовало.”
Такие предупреждения не остановили психиатров от бесстыдных заявлений о природе психиатрии как действительной отрасли медицины. В редакционной статье в сентябрьском выпуске «Current Psychiatry» за 2010 год, озаглавленной “Интегрируя психиатрию с другими медицинскими специальностями», психиатр Генри Насралла, профессор психиатрии в университете колледжа медицины Цинциннати, (моей альма- матер), пишет следующее: “Будучи специальностью, имеющей дело с расстройствами мозга, психиатрия сегодня куда теснее связана с другими медицинскими и хирургическими специальностями, чем в прошлом. Психиатрия больше не рассматривается как «иная» дисциплина. . . .” Где возмущение этой бесстыдной ложью? Его нет.
Забытые нарушения прав человека
Попрание прав человека рабством, колониальной системой, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо задокументированы. Случайные сообщения о нарушениях прав человека психиатрией изобилуют на страницах газет и журналов. Их быстро забывают, как отдельные «злоупотребления», исключение из правила. Более 50 лет назад я поставил себе задачу — не дать профессии и обществу забыть о том, что психиатрия — притеснение пациента психиатром, сегодня оправдываемое освобождением пациента от заболевания, которое лишает его свободы и ответственности — принадлежит к тому же самому пантеону притеснений, что и рабство, колониализм, инквизиция, национал-социализм, интернационал-социализм (коммунизм), и те институты принудительного улучшения человечества, которые еще не изобретены.
Шестьдесят лет тому назад, когда я был молод, роль «принудительного спасителя», присущая психиатру, вызывала у него обеспокоенность. Сейчас, когда я стар, он гордится ею. Вот, на мой взгляд, общий итог «прогресса», достигнутого современной, «научной психиатрией». Согласно устрашающему трюизму, история учит нас тому, что она ничему нас не учит. “Защищаться от коррупции и тирании нужно до того, как она завладела нами. Лучше не пускать волка в овчарню, чем рассчитывать на то, что удастся выдрать ему зубы и когти после того, как он туда залез”. - утверждал Томас Джефферсон в 1782 году
Но этот волк никуда не лезет. Он неотъемлем от природы человека, и его нам нужно изгонять из наших собственных душ, раз за разом.
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса
The Freeman, March 2011 • Volume: 61 • Issue: 2 •
“Принуждение — это субъективный ответ на определенное вмешательство. Оно считается достойной сожаления, но необходимой частью заботы о людях с психиатрическими заболеваниями”.
Это определение санкционированного государством принудительного контроля невиновных людей, именуемых психически больными, со стороны людей, именуемых психиатрами, предложено Джилсом Ньютон-Хоузом (Giles Newton-Howes), заслуженным старшим преподавателем Департамента психологической медицины в лондонском Империал-колледже, а также консультирующим психиатром Совета по здравоохранению района Хокс Бэй в Напиере, Новая Зеландия, в передовой статье июньского выпуска за 2010 год журнала «The Psychiatrist», издаваемого Королевским колледжем психиатров Великобритании
В современном английском языке слово «принуждение» имеет ясное и непротиворечивое значение. Словарь «Мерриэм-Уэбстер» определяет его как «акт, процесс или власть принуждать;... <обязательство, полученное под принуждением, не является действительным> . . . синонимы: выкручивание рук, давление, понуждение, сила... . . .; близкие антонимы: согласие, одобрение, позволение.” Очевидно, что принуждение не является «субъективным ответом» притесняемого индивида; это объективное, поддающееся наблюдению действие со стороны притеснителя.
Согласно авторитетному Юридическому словарю Блэка (Black’s Law Dictionary), отношения между психиатром в больнице и пациентом очевидно представляют собой принуждение: «ПРИНУЖДЕНИЕ. Понуждение; ограничение; побуждение применением силы».
Современные, просвещенные нейронауками практические психиатры, хвастают своей любовью к власти, которой они наделены в отношении своих пленников.
В своей книге «Weekends at Bellevue», Джули Холлэнд (Julie Holland) поясняет:
Почему я так привязана к этой группе пациентов? Безумие меня всегда завораживало. ... И теперь я — врач, ответственный за приемный покой в больнице Беллевю . . . я руковожу двумя пятнадцатичасовыми ночными сменами в субботу и воскресенье. Меня называют «врач по выходным». Для меня это просто психиатрический рок-н-ролл, мой концерт в субботу вечером... [полиция доставляет заключенного, который проходит детоксикацию после метадона] Я захожу внутрь поговорить с Нэнси [медсестрой]. Коп хочет решить вопрос. Заключенный хочет метадона. Похоже, нам следует извлечь из ситуации то, что возможно. Мы решаем сделать нечто такое, что нарушит абсолютно все правила. Больше я не поступала так ни до, ни после: я говорю пациенту, что мы сделаем ему инъекцию метадона, и ввожу торазин (аминазин — прим. перев.) Иногда цель оправдывает средства немедленно. Он затихает, полицейский счастлив, они уезжают, а мы можем продолжать ночное дежурство.
Разумеется, санкционированный государством принудительный контроль группы невиновных людей со стороны другой группы, которая уполномочена их контролировать, стар как мир. Прототип такого контроля мы называем «рабство». Опираясь на религиозные и философские авторитеты, сторонники таких систем институционального господства и подчинения всегда ощущали моральное превосходство по отношению к тем, кто отвергал их доводы и выступал против их власти. Сегодня система, основанная на тех же самых вековых оправданиях, называется «психиатрия». Я называю ее «психиатрическое рабство».
“Если не считать рабство злом, - сказал Авраам Линкольн, - то зла вообще нет. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо думал или чувствовал иначе». Рабство — это зло потому, что оно наделяет одну группу людей властью лишать другую группу людей свободы на основании того, кто они такие, а не того, что они делают. Когда я рос в послевоенной Венгрии, после Первой мировой войны, о Линкольне мне было известно очень немногое. Однако интуитивно я понимал, что если господство со стороны психиатра над душевнобольным не является злом — то зла нет вообще. Я не помню, чтобы когда-либо чувствовал или думал иначе.
Зло. Однако, необходимое.
Спустя несколько десятилетий я узнал больше о сложных, запутанных и противоречащих друг другу воззрениях Линкольна на рабство, а также о непоследовательной страстной приверженности либералов принципу личного самоопределения как опоры индивидуальной свободы ― и их склонности отводить взор от психиатрического рабства ― как неотъемлемой части общественно-политического устройства современных западных обществ.
В 1999 году в редакционной статье в «British Medical Journal» было размещено следующее предупреждение: “Возрастающее на них [психиатров] давление с требованием предоставить обществу защиту, пожалуй, было неизбежно, учитывая усиление биопсихомедицинской парадигмы в качестве объяснений тяготам существования в современном западном обществе. Психиатры сыграли свою роль в том, чтобы стяжать власть объяснять, классифицировать, управлять и делать прогнозы в таких ситуациях, когда недвусмысленно определенное заболевание (вероятно, единственное четкое обоснование для этого) отсутствовало.”
Такие предупреждения не остановили психиатров от бесстыдных заявлений о природе психиатрии как действительной отрасли медицины. В редакционной статье в сентябрьском выпуске «Current Psychiatry» за 2010 год, озаглавленной “Интегрируя психиатрию с другими медицинскими специальностями», психиатр Генри Насралла, профессор психиатрии в университете колледжа медицины Цинциннати, (моей альма- матер), пишет следующее: “Будучи специальностью, имеющей дело с расстройствами мозга, психиатрия сегодня куда теснее связана с другими медицинскими и хирургическими специальностями, чем в прошлом. Психиатрия больше не рассматривается как «иная» дисциплина. . . .” Где возмущение этой бесстыдной ложью? Его нет.
Забытые нарушения прав человека
Попрание прав человека рабством, колониальной системой, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо задокументированы. Случайные сообщения о нарушениях прав человека психиатрией изобилуют на страницах газет и журналов. Их быстро забывают, как отдельные «злоупотребления», исключение из правила. Более 50 лет назад я поставил себе задачу — не дать профессии и обществу забыть о том, что психиатрия — притеснение пациента психиатром, сегодня оправдываемое освобождением пациента от заболевания, которое лишает его свободы и ответственности — принадлежит к тому же самому пантеону притеснений, что и рабство, колониализм, инквизиция, национал-социализм, интернационал-социализм (коммунизм), и те институты принудительного улучшения человечества, которые еще не изобретены.
Шестьдесят лет тому назад, когда я был молод, роль «принудительного спасителя», присущая психиатру, вызывала у него обеспокоенность. Сейчас, когда я стар, он гордится ею. Вот, на мой взгляд, общий итог «прогресса», достигнутого современной, «научной психиатрией». Согласно устрашающему трюизму, история учит нас тому, что она ничему нас не учит. “Защищаться от коррупции и тирании нужно до того, как она завладела нами. Лучше не пускать волка в овчарню, чем рассчитывать на то, что удастся выдрать ему зубы и когти после того, как он туда залез”. - утверждал Томас Джефферсон в 1782 году
Но этот волк никуда не лезет. Он неотъемлем от природы человека, и его нам нужно изгонять из наших собственных душ, раз за разом.
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса
понедельник, 13 июня 2011 г.
Без смысла: был ли замысел у массового убийцы в Тусконе?
Желают ли люди знать, почему молодой человек по имени Джаред Ли Лофнер совершил 8 января 2011 года массовое убийство в Тусконе, Аризона? Я думаю, нет. Политики, психиатры, авторитетные деятели и пресса в один голос утверждают, что поступок Лофнера - это «бессмысленное» проявление психического заболевания. Верование в то, что несуществующая «психическая болезнь» вызывает массовое убийство, сродни детской вере в Деда Мороза. Оно ложное, но утешает верующих. Великий французский писатель Мишель Монтень (1533-1592) проницательно отмечал: «Ни во что не веруют столь же твердо, как в то, о чем практически ничего неизвестно».
Незадолго до своей расстрельной вылазки Лофнер изготовил видеозапись, которую он озаглавил «Мои последние мысли». В ней он говорит следующее: «Всем людям нужен сон. Джаред Лофнер – человек. Следовательно, Джареду Лофнеру нужен сон». Утром, перед тем как устроить расстрел, он разместил у себя в MySpace сообщение, подтверждающее, что у него имелось ощущение, будто «веревочка довилась до конца», и решение покончить с жизнью: «До свидания. Дорогие друзья… пожалуйста, не сердитесь на меня».
“Война суть продолжение политики иным средствами”, - говорил прусский генерал Карл фон Клаузевиц (1780-1831). Я полагаю, что массовое убийство, такое как поступок Лофнера, - это продолжение самоубийства иными средствами. Иногда такой поступок называют «самоубийство по доверенности (чужими руками)» или «самоубийство с помощью копов».
Лофнер, если цитировать его метафору, «отошел ко сну». То же самое предстоит и нам, если мы предпочтем уверовать, будто его разрушительные и саморазрушительные действия – бессмысленный «продукт психического заболевания», а не результат запланированного, «осмысленного» решения.
Вторая точка зрения сегодня непопулярна и неприемлема, потому что признает за Лофнером причастность к человеческому роду и свободную волю – именно те качества, которые психиатры, при пособничестве и подстрекательстве системы уголовного правосудия, стремятся отнять у индивидов, которых они объявляют «сумасшедшими». Этот медикализованный подход к определенным проступкам – как правило, тем преступлениям, которые особенно сильно шокируют публику – по причинам, которые я неоднократно излагал ранее, широко принят в нашем обществе, и его разделяют как правые, так и левые.
В нормальной ситуации мы выводим мотивы для поступка из его последствий. Для Лофнера одним из последствий его поступка стало то, что его жизнь закончена, – если не биологически, то по меньшей мере социально. Лофнер хорошо осознавал свою неудачу в переходе от детства к жизни взрослого. После нескольких лет бесплодных терзаний, он решил подвести свою жизнь к драматическому концу. Он совершил массовое убийство и дал уничтожить себя обществу, которое, по его мнению, не позволило ему преуспеть.
Подобно любому иному поступку, преступление Лофнера не было чем-то бессмысленным, если мы готовы мысленно поставить себя на его место. Разумеется, смысла у него нет, если мы к этому не готовы, предпочитаем отрицать личность у такого действующего лица, и априорно отвергаем у него наличие свободной воли, приписывая его действия не личному решению, а «психическому заболеванию».
Преступление предполагается; безумие утверждают с уверенностью
Все, что мы знаем о Лофнере достоверно – это личность стрелявшего. Почему он совершил это преступление, нам неизвестно. Тем не менее, в соответствии с ритуалом, комментаторы называют Лофнера «предполагаемым стрелком», в то же самое время уверенно заявляя, что он безумный, сумасшедший, лунатик, психически больной, шизофреник. Бывший вице-президент Дик Чейни заявил «Эн-Би-Си ньюс»: «Нам следует проявлять осторожность в предположениях, будто остальное общество, или политический класс, несет ответственность за то, что произошло, в то время как на самом деле это был обезумевший, сумасшедший индивид, совершивший преступление».
Э. Фуллер Тори, признанный эксперт по убийцам-шизофреникам, соглашается с этим взглядом. Он называет Лофнера «Предполагаемым стрелком» и утверждает, что «Сообщают о наличии у него симптомов, связанных с шизофренией… он практически точно был глубоко психически болен, но не получал лечения …. Эти трагедии являются неизбежным результатом пяти десятилетий провальной политики в области психического здравоохранения”.
В глазах Торри, проблема состоит в том, что граждане имеют свободу совершать преступления, а затем расплачиваться за содеянное, а решение для нее заключается в усилении традиционной право-психиатрической практики лишать свободы невиновных граждан и называть это «госпитализацией», «лечением» и даже «предотвращением самоубийств и преступлений».
Он пишет: «Выход из этой ситуации очевиден: обеспечить, чтобы индивиды с серьезными психическими расстройствами получали лечение. Ошибка состояла не в том, чтобы опустошить больницы нации, а в игнорировании потребностей освобожденных пациентов в лечении… окружающие не знают, что они больны, и что закон должен требовать от них получать амбулаторное лечение, включая препараты и консультирование… если же они не подчиняются предписанному судом лечебному плану, они могут и должны быть недобровольно помещены в больницу».
Напротив, Эшли Фигэроа, (Ashley Figueroa), бывшая подружка Лофнера, [не считает Лофнера душевнобольным.] Она сообщила «Эй-Би-Си ньюс», что вспоминает Лофнера как «наркомана, злившегося на правительство… думаю, что он все время притворялся [когда изображал гнев и раздраженность]… думаю, что он все это спланировал заранее». Автор, пишущий для Salon.com, добавляет: “Фигэроа не врач, и эти утверждения противоречат мнению наиболее авторитетных специалистов в области психиатрии». (Доктор Э. Фуллер Тори заявил в интервью Salon, что Лофнер выглядит как «случай параноидной шизофрении из учебника»).
Воистину так, Фигэроа не «врач». Что ж, требуется ли нам медицинская степень для того, чтобы объявить шизофреником индивида, которого мы ни разу не видели лично? А тот факт, что Фигэроа лично знала Лофнера и поддерживала с ним действительные межличностные отношения, и в самом деле ничего не значит?
Властям, как в Аризоне, так и на национальном уровне, не понадобилось много времени, чтобы, следуя совету Торри “лечить будущих шизофреников-убийц”, приступить к ограничению свобод для всех американцев. 15 января 2011, спустя ровно неделю после массового расстрела, совершенного Лофнером, одна из его жертв, 63-летний Эрик Фуллер, ветеран боевых действий, посетил телевизионный форум, посвященный “помощи в лечении со стороны общества”. В рамках дискуссии, он сердито выкрикнул оппоненту: “Ты – покойник”. Слова Фуллера истолковали как угрозу, и его немедленно подвергли недобровольной психиатрической госпитализации для экспертного освидетельствования. Согласно “Си-Би-Эс ньюс”, “[представитель по связям с прессой шерифа округа Пима Джейсон] Огэн заявил, что именно больница решит, когда Фуллера можно будет освободить”.
Затем война со словами продолжилась в Конгрессе. До тусконского расстрела республиканцы, выступая против программы медицинской реформы Барака Обамы, называли этот законопроект “убийством рабочих мест” (job killing). В течение суток фраза исчезла из политического словаря – ее вытеснили “разрушение труда” и другие метафоры. Обозреватель “Вашингтон пост” Дана Милбэнк высказал глупую похвалу этому образцу семантической хирургии: “[Спикер палаты представителей Джон] Бёхнер в двух заявлениях на своей веб-странице опустил фразу “убийство работы” и заменил ее на “сокрушение работы” и “разрушение работы”. Лидер большинства в Палате представителей Эрик Кантор... не позволил слову на “k” [killing, то есть "убийство" - прим. перев.] сорваться с языка на пресс-конференции во вторник… Новое республиканское большинство в целом продемонстрировало навык, которых не доставало руководству республиканцев на протяжении последних двух лет: самоконтроль”.
Преданные идее, будто у нас в Америке имеются два типа нарушителей закона – здравомыслящие и сумасшедшие – мы неспособны посмотреть на людские проблемы, которые мы называем “психические заболевания”. Но, дабы не расстраиваться, мы всегда властны что-то подправить у себя в словаре.
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса
Незадолго до своей расстрельной вылазки Лофнер изготовил видеозапись, которую он озаглавил «Мои последние мысли». В ней он говорит следующее: «Всем людям нужен сон. Джаред Лофнер – человек. Следовательно, Джареду Лофнеру нужен сон». Утром, перед тем как устроить расстрел, он разместил у себя в MySpace сообщение, подтверждающее, что у него имелось ощущение, будто «веревочка довилась до конца», и решение покончить с жизнью: «До свидания. Дорогие друзья… пожалуйста, не сердитесь на меня».
“Война суть продолжение политики иным средствами”, - говорил прусский генерал Карл фон Клаузевиц (1780-1831). Я полагаю, что массовое убийство, такое как поступок Лофнера, - это продолжение самоубийства иными средствами. Иногда такой поступок называют «самоубийство по доверенности (чужими руками)» или «самоубийство с помощью копов».
Лофнер, если цитировать его метафору, «отошел ко сну». То же самое предстоит и нам, если мы предпочтем уверовать, будто его разрушительные и саморазрушительные действия – бессмысленный «продукт психического заболевания», а не результат запланированного, «осмысленного» решения.
Вторая точка зрения сегодня непопулярна и неприемлема, потому что признает за Лофнером причастность к человеческому роду и свободную волю – именно те качества, которые психиатры, при пособничестве и подстрекательстве системы уголовного правосудия, стремятся отнять у индивидов, которых они объявляют «сумасшедшими». Этот медикализованный подход к определенным проступкам – как правило, тем преступлениям, которые особенно сильно шокируют публику – по причинам, которые я неоднократно излагал ранее, широко принят в нашем обществе, и его разделяют как правые, так и левые.
В нормальной ситуации мы выводим мотивы для поступка из его последствий. Для Лофнера одним из последствий его поступка стало то, что его жизнь закончена, – если не биологически, то по меньшей мере социально. Лофнер хорошо осознавал свою неудачу в переходе от детства к жизни взрослого. После нескольких лет бесплодных терзаний, он решил подвести свою жизнь к драматическому концу. Он совершил массовое убийство и дал уничтожить себя обществу, которое, по его мнению, не позволило ему преуспеть.
Подобно любому иному поступку, преступление Лофнера не было чем-то бессмысленным, если мы готовы мысленно поставить себя на его место. Разумеется, смысла у него нет, если мы к этому не готовы, предпочитаем отрицать личность у такого действующего лица, и априорно отвергаем у него наличие свободной воли, приписывая его действия не личному решению, а «психическому заболеванию».
Преступление предполагается; безумие утверждают с уверенностью
Все, что мы знаем о Лофнере достоверно – это личность стрелявшего. Почему он совершил это преступление, нам неизвестно. Тем не менее, в соответствии с ритуалом, комментаторы называют Лофнера «предполагаемым стрелком», в то же самое время уверенно заявляя, что он безумный, сумасшедший, лунатик, психически больной, шизофреник. Бывший вице-президент Дик Чейни заявил «Эн-Би-Си ньюс»: «Нам следует проявлять осторожность в предположениях, будто остальное общество, или политический класс, несет ответственность за то, что произошло, в то время как на самом деле это был обезумевший, сумасшедший индивид, совершивший преступление».
Э. Фуллер Тори, признанный эксперт по убийцам-шизофреникам, соглашается с этим взглядом. Он называет Лофнера «Предполагаемым стрелком» и утверждает, что «Сообщают о наличии у него симптомов, связанных с шизофренией… он практически точно был глубоко психически болен, но не получал лечения …. Эти трагедии являются неизбежным результатом пяти десятилетий провальной политики в области психического здравоохранения”.
В глазах Торри, проблема состоит в том, что граждане имеют свободу совершать преступления, а затем расплачиваться за содеянное, а решение для нее заключается в усилении традиционной право-психиатрической практики лишать свободы невиновных граждан и называть это «госпитализацией», «лечением» и даже «предотвращением самоубийств и преступлений».
Он пишет: «Выход из этой ситуации очевиден: обеспечить, чтобы индивиды с серьезными психическими расстройствами получали лечение. Ошибка состояла не в том, чтобы опустошить больницы нации, а в игнорировании потребностей освобожденных пациентов в лечении… окружающие не знают, что они больны, и что закон должен требовать от них получать амбулаторное лечение, включая препараты и консультирование… если же они не подчиняются предписанному судом лечебному плану, они могут и должны быть недобровольно помещены в больницу».
Напротив, Эшли Фигэроа, (Ashley Figueroa), бывшая подружка Лофнера, [не считает Лофнера душевнобольным.] Она сообщила «Эй-Би-Си ньюс», что вспоминает Лофнера как «наркомана, злившегося на правительство… думаю, что он все время притворялся [когда изображал гнев и раздраженность]… думаю, что он все это спланировал заранее». Автор, пишущий для Salon.com, добавляет: “Фигэроа не врач, и эти утверждения противоречат мнению наиболее авторитетных специалистов в области психиатрии». (Доктор Э. Фуллер Тори заявил в интервью Salon, что Лофнер выглядит как «случай параноидной шизофрении из учебника»).
Воистину так, Фигэроа не «врач». Что ж, требуется ли нам медицинская степень для того, чтобы объявить шизофреником индивида, которого мы ни разу не видели лично? А тот факт, что Фигэроа лично знала Лофнера и поддерживала с ним действительные межличностные отношения, и в самом деле ничего не значит?
Властям, как в Аризоне, так и на национальном уровне, не понадобилось много времени, чтобы, следуя совету Торри “лечить будущих шизофреников-убийц”, приступить к ограничению свобод для всех американцев. 15 января 2011, спустя ровно неделю после массового расстрела, совершенного Лофнером, одна из его жертв, 63-летний Эрик Фуллер, ветеран боевых действий, посетил телевизионный форум, посвященный “помощи в лечении со стороны общества”. В рамках дискуссии, он сердито выкрикнул оппоненту: “Ты – покойник”. Слова Фуллера истолковали как угрозу, и его немедленно подвергли недобровольной психиатрической госпитализации для экспертного освидетельствования. Согласно “Си-Би-Эс ньюс”, “[представитель по связям с прессой шерифа округа Пима Джейсон] Огэн заявил, что именно больница решит, когда Фуллера можно будет освободить”.
Затем война со словами продолжилась в Конгрессе. До тусконского расстрела республиканцы, выступая против программы медицинской реформы Барака Обамы, называли этот законопроект “убийством рабочих мест” (job killing). В течение суток фраза исчезла из политического словаря – ее вытеснили “разрушение труда” и другие метафоры. Обозреватель “Вашингтон пост” Дана Милбэнк высказал глупую похвалу этому образцу семантической хирургии: “[Спикер палаты представителей Джон] Бёхнер в двух заявлениях на своей веб-странице опустил фразу “убийство работы” и заменил ее на “сокрушение работы” и “разрушение работы”. Лидер большинства в Палате представителей Эрик Кантор... не позволил слову на “k” [killing, то есть "убийство" - прим. перев.] сорваться с языка на пресс-конференции во вторник… Новое республиканское большинство в целом продемонстрировало навык, которых не доставало руководству республиканцев на протяжении последних двух лет: самоконтроль”.
Преданные идее, будто у нас в Америке имеются два типа нарушителей закона – здравомыслящие и сумасшедшие – мы неспособны посмотреть на людские проблемы, которые мы называем “психические заболевания”. Но, дабы не расстраиваться, мы всегда властны что-то подправить у себя в словаре.
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса
пятница, 3 декабря 2010 г.
О неправомерности «психиатрической библии»
“Эксперты по психическому здоровью задаются вопросом, останется ли нормальным хоть кто-нибудь». Так выглядит заголовок сообщения агентства «Рейтер» от 27 июля этого года. «Эксперты» предупреждают, что пятая версия Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM), публикация которой ожидается в 2013 году, «может означать, что вскоре в качестве нормального не будут признавать никого… многие люди, которых прежде считали вполне здоровыми, в будущем будут признаны больными».
Что ж, это не новость. Более двухсот лет тому назад Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749-1832) предупреждал: «Я верю, что в конце концов гуманизм победит, но боюсь, что к этому времени мир превратится в большую больницу, в которой каждый человек будет служить сиделкой кому-то ещё».
Кроме того, Гёте предвидел нравственную пустоту «гуманитарной науки», на которой будет строиться такая терапевтическая тирания: «Я бы ни за что не осознал, насколько люди ничтожны, и как мало их заботят истинно высокие цели, если бы не испытал их в собственных научных исследованиях. Так я увидел, что в большинстве своем они заботятся о науке лишь в той степени, в которой она может прокормить их, и что они будут поклоняться ошибке, если таковая сулит им пропитание».
Глубина, до которой с готовностью опускаются такие люди при условии, что поклонение ошибке приносит славу и удачу, стала очевидна в двадцатом веке.
Великий бразильский писатель и драматург Хоакин Мариа Мачадо де Ассис (1839–1908), создал донаучную литературную сатиру на темное искусство психиатрического диагноза и движущие им влечения: жажду контролировать собратьев и ненасытное тщеславие дутого эксперта. Его короткий рассказ “O alienista” (1882, “Психиатр”) - это сказка о знаменитом враче, вышедшем на пенсию и уехавшем в маленький городок, чтобы продолжить научное исследование человеческого разума. Он обнаруживает безумие у всё большего и большего числа горожан, так что каждого из них требуется поместить в организованное им психиатрическое заведение. В конце концов, он в одиночестве остается на свободе. В то самое время, когда современная психиатрия приобретала статус полноправной медицинской специальности, Мачадо де Ассис распознал и разоблачил антинаучно-садистский характер, неотъемлемо ей присущий.
Французскому драматургу Жюлю Ромену (Jules Romains, (1885–1972)) осталось только привлечь общественное внимание к развращению медицины политической властью. “Для меня - дело принципа, - заявляет его герой Доктор Стук (1923), - рассматривать все население как наших пациентов... “Здоровье” - это слово, которое мы также могли бы вычеркнуть из наших словарей. … Если все обдумать, Вас поразит, насколько оно связано с восхитительным понятием “нация в военной форме” - понятием, в котором наши современные государства черпают свою силу”.
Зигмунд Фрейд (1856–1939) также сыграл важную роль в том, чтобы убедить людей в том, что здоровье - это ненормальное состояние. В этом смысле показательна старая шутка: “Если пациент пришел прежде назначенного времени, он нервозен, если пришел вовремя – он навязчиво-компульсивен, а если опоздал – враждебен”.
Отдельные психиатрические диагнозы не избежали профессиональной критики. Стремясь создать себе известность в качестве психиатров, “критики” отрицают тот или иной диагноз (например, гомосексуальность) или “чрезмерное диагностирование” (СДВГ), однако продолжают почитать Американскую психиатрическую ассоциацию (АПА) в качестве научной организации, а различные перевоплощения DSM – в качестве уважаемых правоустанавдивающих документов. Это нечестно. DSM ставит нас перед вызовом - лишить АПА и DSM правомерности в качестве источников ложной экспертизы, а не отвлекать внимание от их фундаментально ложного характера засчет высмеивания того или иного “диагноза” и попыток добиться его исключения из волшебного списка.
Я настойчиво отрицал такой избирательный подход. В своей статье “Миф душевной болезни”, обнародованной в 1960-м году, а затем в книге, выпущенной спустя год под этим же названием, я недвусмысленно изложил свою точку зрения. Я предложил рассматривать явления, которые принято называть “психическими заболеваниями”, в качестве таких разновидностей поведения, которые мешают окружающим (а иногда самому человеку); отвергнуть взгляд на “психически больных” как на беспомощные жертвы патобиологических событий, которые ими не контролируются; и отказаться участвовать в принудительных психиатрических практиках как несовместимых с основополагающими моральными ценностями свободного общества. Иными словами, я отверг власть Американской психиатрической ассоциации в качестве правоустанавливающей организации, а DSM – в качестве правоустанавливающего документа. Я считаю, что требуется никак не меньше, чтобы восполнить ущерб, нанесенный последовательными переизданиями “психиатрической библии”.
Утверждение политической властью.
Однако времена изменились. Пятьдесят лет назад имело смысл настаивать на том, что “психические болезни” - это не заболевания. Сегодня это смысла не имеет. Профессиональные дебаты о том, что составляет психическое заболевание, а что – нет, сменились судебно-политическими постановлениями на этот счет. Противоречие в вопросе о том, какова природа так называемых психических заболеваний/расстройств, решено носителями политической власти: они постановили, что “психическое заболевание - такая же болезнь, как и любая другая”. Политическая власть и профессиональное своекорыстие объединили усилия в том, чтобы превратить ложные верования в лгущие факты: “Психическое заболевание можно точно диагностировать и успешно лечить, точно также, как это происходит с физическим заболеванием” (Президент Уильям Клинтон, 1999) “Точно также, как расстройства могут произойти с сердцем, почками и печенью, также они могут произойти и с мозгом” (Генеральный хирург Дэвид Сэтчер, 1999).
Заявление о том, что “психические заболевания педставляют собой диагностируемые расстройства мозга” не основаны ни на каких научных исследованиях. Они опираются на обман и, пожалуй, самообман. Мое утверждение о том, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, также не опирается на научные исследования. Оно опирается на научно-материалистическое определение болезни как структурного или функционального изменения клеток, тканей или органов - которым пользуется специалист по патологии.
Если принять это определение заболевания, из него следует, что психическое заболевание – это фигура речи, и утверждать такой взгляд означает утверждать аналитическую истину, не поддающуюся эмпирической фальсификации.
На протяжени столетий теократические государства исполняло власть и использовало силу во имя Бога. Основатели стремились оградить американский народ от религиозной тирании государства. Они не предвидели, и не могли предвидеть того, что однажды медицина станет религией, и что союз между медициной и государством станет угрожать личной свободе и ответственности точно так же, как им угрожал союз между церковью и государством.
Основатели столкнулись с вызовом – отделить исцеление душ священниками от контроля над людьми со стороны политиков. Сегодня терапевтическое государство исполняет власть и применяет силу во имя здоровья. Перед нами стоит вызов отделить договорное лечение пациентов врачами от принудительного контроля со стороны агентов государства, претендующих на роль целителей.
Когда психиатрия была в младенческом возрасте, вера в то, что все человеческие “неадекватности” - это проявления заболеваний мозга, составляла наивную ошибку. Когда психиатрия вступила в зрелый возраст, эта ошибка стала достоверной научной теорией, составляющей оправдание для мощной идеологии а также институтов власти, на неё опирающихся. Сегодня, в своей старости, психиатрия представляет собой обман и самообман – принуждение, замаскированное под объективную науку “медицинский диагноз” и великодушную помощь (“медицинское лечение”). В результате, если перефразировать Оруэлла, говорить правду становится “революционным актом”.
Впервые опубликовано:
"FREEMAN"• December 2010 • Vol. 60/Issue 10
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора
Что ж, это не новость. Более двухсот лет тому назад Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749-1832) предупреждал: «Я верю, что в конце концов гуманизм победит, но боюсь, что к этому времени мир превратится в большую больницу, в которой каждый человек будет служить сиделкой кому-то ещё».
Кроме того, Гёте предвидел нравственную пустоту «гуманитарной науки», на которой будет строиться такая терапевтическая тирания: «Я бы ни за что не осознал, насколько люди ничтожны, и как мало их заботят истинно высокие цели, если бы не испытал их в собственных научных исследованиях. Так я увидел, что в большинстве своем они заботятся о науке лишь в той степени, в которой она может прокормить их, и что они будут поклоняться ошибке, если таковая сулит им пропитание».
Глубина, до которой с готовностью опускаются такие люди при условии, что поклонение ошибке приносит славу и удачу, стала очевидна в двадцатом веке.
Великий бразильский писатель и драматург Хоакин Мариа Мачадо де Ассис (1839–1908), создал донаучную литературную сатиру на темное искусство психиатрического диагноза и движущие им влечения: жажду контролировать собратьев и ненасытное тщеславие дутого эксперта. Его короткий рассказ “O alienista” (1882, “Психиатр”) - это сказка о знаменитом враче, вышедшем на пенсию и уехавшем в маленький городок, чтобы продолжить научное исследование человеческого разума. Он обнаруживает безумие у всё большего и большего числа горожан, так что каждого из них требуется поместить в организованное им психиатрическое заведение. В конце концов, он в одиночестве остается на свободе. В то самое время, когда современная психиатрия приобретала статус полноправной медицинской специальности, Мачадо де Ассис распознал и разоблачил антинаучно-садистский характер, неотъемлемо ей присущий.
Французскому драматургу Жюлю Ромену (Jules Romains, (1885–1972)) осталось только привлечь общественное внимание к развращению медицины политической властью. “Для меня - дело принципа, - заявляет его герой Доктор Стук (1923), - рассматривать все население как наших пациентов... “Здоровье” - это слово, которое мы также могли бы вычеркнуть из наших словарей. … Если все обдумать, Вас поразит, насколько оно связано с восхитительным понятием “нация в военной форме” - понятием, в котором наши современные государства черпают свою силу”.
Зигмунд Фрейд (1856–1939) также сыграл важную роль в том, чтобы убедить людей в том, что здоровье - это ненормальное состояние. В этом смысле показательна старая шутка: “Если пациент пришел прежде назначенного времени, он нервозен, если пришел вовремя – он навязчиво-компульсивен, а если опоздал – враждебен”.
Отдельные психиатрические диагнозы не избежали профессиональной критики. Стремясь создать себе известность в качестве психиатров, “критики” отрицают тот или иной диагноз (например, гомосексуальность) или “чрезмерное диагностирование” (СДВГ), однако продолжают почитать Американскую психиатрическую ассоциацию (АПА) в качестве научной организации, а различные перевоплощения DSM – в качестве уважаемых правоустанавдивающих документов. Это нечестно. DSM ставит нас перед вызовом - лишить АПА и DSM правомерности в качестве источников ложной экспертизы, а не отвлекать внимание от их фундаментально ложного характера засчет высмеивания того или иного “диагноза” и попыток добиться его исключения из волшебного списка.
Я настойчиво отрицал такой избирательный подход. В своей статье “Миф душевной болезни”, обнародованной в 1960-м году, а затем в книге, выпущенной спустя год под этим же названием, я недвусмысленно изложил свою точку зрения. Я предложил рассматривать явления, которые принято называть “психическими заболеваниями”, в качестве таких разновидностей поведения, которые мешают окружающим (а иногда самому человеку); отвергнуть взгляд на “психически больных” как на беспомощные жертвы патобиологических событий, которые ими не контролируются; и отказаться участвовать в принудительных психиатрических практиках как несовместимых с основополагающими моральными ценностями свободного общества. Иными словами, я отверг власть Американской психиатрической ассоциации в качестве правоустанавливающей организации, а DSM – в качестве правоустанавливающего документа. Я считаю, что требуется никак не меньше, чтобы восполнить ущерб, нанесенный последовательными переизданиями “психиатрической библии”.
Утверждение политической властью.
Однако времена изменились. Пятьдесят лет назад имело смысл настаивать на том, что “психические болезни” - это не заболевания. Сегодня это смысла не имеет. Профессиональные дебаты о том, что составляет психическое заболевание, а что – нет, сменились судебно-политическими постановлениями на этот счет. Противоречие в вопросе о том, какова природа так называемых психических заболеваний/расстройств, решено носителями политической власти: они постановили, что “психическое заболевание - такая же болезнь, как и любая другая”. Политическая власть и профессиональное своекорыстие объединили усилия в том, чтобы превратить ложные верования в лгущие факты: “Психическое заболевание можно точно диагностировать и успешно лечить, точно также, как это происходит с физическим заболеванием” (Президент Уильям Клинтон, 1999) “Точно также, как расстройства могут произойти с сердцем, почками и печенью, также они могут произойти и с мозгом” (Генеральный хирург Дэвид Сэтчер, 1999).
Заявление о том, что “психические заболевания педставляют собой диагностируемые расстройства мозга” не основаны ни на каких научных исследованиях. Они опираются на обман и, пожалуй, самообман. Мое утверждение о том, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, также не опирается на научные исследования. Оно опирается на научно-материалистическое определение болезни как структурного или функционального изменения клеток, тканей или органов - которым пользуется специалист по патологии.
Если принять это определение заболевания, из него следует, что психическое заболевание – это фигура речи, и утверждать такой взгляд означает утверждать аналитическую истину, не поддающуюся эмпирической фальсификации.
На протяжени столетий теократические государства исполняло власть и использовало силу во имя Бога. Основатели стремились оградить американский народ от религиозной тирании государства. Они не предвидели, и не могли предвидеть того, что однажды медицина станет религией, и что союз между медициной и государством станет угрожать личной свободе и ответственности точно так же, как им угрожал союз между церковью и государством.
Основатели столкнулись с вызовом – отделить исцеление душ священниками от контроля над людьми со стороны политиков. Сегодня терапевтическое государство исполняет власть и применяет силу во имя здоровья. Перед нами стоит вызов отделить договорное лечение пациентов врачами от принудительного контроля со стороны агентов государства, претендующих на роль целителей.
Когда психиатрия была в младенческом возрасте, вера в то, что все человеческие “неадекватности” - это проявления заболеваний мозга, составляла наивную ошибку. Когда психиатрия вступила в зрелый возраст, эта ошибка стала достоверной научной теорией, составляющей оправдание для мощной идеологии а также институтов власти, на неё опирающихся. Сегодня, в своей старости, психиатрия представляет собой обман и самообман – принуждение, замаскированное под объективную науку “медицинский диагноз” и великодушную помощь (“медицинское лечение”). В результате, если перефразировать Оруэлла, говорить правду становится “революционным актом”.
Впервые опубликовано:
"FREEMAN"• December 2010 • Vol. 60/Issue 10
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора
пятница, 19 ноября 2010 г.
Вызывается ли преступление безумием?
Томас Сас
«Сумасшедший - этот не тот, кто потерял разум. Сумасшедший — это тот, кто потерял все, кроме разума»
Джилберт Честертон
На протяжении трех столетий мы избегали рассматривать истину о людском отчаянии и обездоленности, а заодно и о тех ужасных действиях, которые отчаявшийся и обездоленный способен причинить как нам, так и самому себе.
В ноябре 1999 года Эндрю Голдстайн, пациент психиатров на протяжении многих лет, предстал перед судом в Нью-Йорке за убийство молодой женщины по имени Кендра Уэбдейл, которую он столкнул под поезд в метро. Защита заявила о невменяемости Голдстайна. Присяжные не сумели прийти к однозначному решению, и Голдстайн повторно предстанет перед судом весной 2000 года.
Преступления имеют причины, а не влечения
Тот факт, что господин Голдстайн столкнул госпожу Уэбдейл под поезд и тем самым убил ее, спорам не подлежит. Не вызывает сомнений и то, вне зависимости от решения, к которому придут присяжные, в чем будет состоять обозримое будущее господина Голдстайна: он будет лишен свободы ( заключен в тюрьму, психиатрическую больницу или гибридное заведение, называемое «экспертным учреждением»).
Проблема заключается в том, что всякий раз, когда человек, фактически виновный в совершении тяжкого преступления, прибегает к защите по невменяемости, от жюри присяжных требуют дать ответ на бессмысленный по существу вопрос: что «повлекло» совершение подсудимым данного преступного акта, его непосредственное «я» или его душевное заболевание? Если первое, то он — виновный создатель жертв. Если второе — то он невинная жертва (сумасшествия). Я утверждаю, что это бессмысленный вопрос, потому что вне зависимости от того, является ли человек (кажется ли он) здравомыслящим или безумным, для совершения поступков у него имеются причины, а не влечения. Если мы считаем причину, исходя из которой он действовал, абсурдной (сумасшедшей), мы называем его безумным или психически больным. Этим, однако, не доказывается тот факт, что приписываемое состояние («сумасшествие» или «психическое заболевание») принудило его к совершению запрещенного законом действия. Иными словами, защита по невменяемости смешивает и запутывает два проблематичных элемента, связанных с «сумасшествием». 1) Что «оно» такое (как явление или заболевание)? 2) Вызывает ли оно неприемлемое поведение, и оправдывает ли оно таковое?
Хотя дать сумасшествию определение ни у кого не получается, практически каждый полагает, что способен распознать его, «когда увидит». Тем не менее, что «оно» такое? В принципе, этот вопрос должен оставаться дискуссионным. На практике, это не так: практически все социально признанные авторитеты считают, что безумие — это заболевание мозга.
Ради прояснения стоящего перед нами вопроса, согласимся с этим (ложным) утверждением. Если это так, то безумие подобно болезни Паркинсона или инсульту — заболеваниям, которые поражают мозг, и которые диагностируют и лечат невропатологи. В самом деле, заболевание мозга может выступить причиной. Но причиной чего? Как правило, проявлений недостаточного поведения, таких как слабость, слепота или паралич. Ни одно заболевание мозга не вызывает сложных скоординированных действий, подобных поступку Эндрю Голдстайна или действиям Джона Хинкли младшего.
Прежде всего, безумец — это личность. Только законная традиция и профессиональное своекорыстие психиатров, а не логика и факты, приводят к тому, что закон формулирует задачу присяжных в качестве выбора из двух решений: плох подсудимый или безумен, виновен ли он по причине свободной воли или невиновен вследствие [вызванной заболеванием] невменяемости. Если «сумасшедший убийца» болен, то подобно вич-инифицированному убийце или убийце, страдающему туберкулезом, его следует поместить за преступление в тюрьму, а в тюрьме — лечить от заболевания.
Психически больными или сумасшедшими объявлены миллионы людей. Не все среди них совершают преступления. Хотя безумный, такой как господин Голдстайн, считается сумасшедшим на протяжении большей части времени или постоянно, он убивает лишь в какое-то определенное время. Если сумасшедший убивает кого-то — точно также, как если он подает петицию с просьбой об освобождении или обедает — он делает это потому, что решает поступить таким образом. Следовательно, если сумасшедший совершает преступление, правосудие требует, чтобы мы воспринимали его всерьез и наказывали его за совершенный поступок.
Защита по невменяемости: от решения к проблеме
Защита по невменяемости, какой мы ее знаем, представляет собой относительно недавнее культурное изобретение. На мой взгляд, невозможно понять тех проблем, которые она порождает, если не разобраться в проблемах, которые она решала в прошлом и которые решает сегодня.
«Преступлением», вызвавшим учреждение защиты по невменяемости, было не убийство. Это было деяние, на протяжении долгих столетий считавшееся даже более предосудительным — самоубийство или суицид, которое наказывалось как светскими, так и религиозными мерами: самоубийце отказывали в отпевании, а его имущество переходило к Королевскому Альмосунартию (высшему духовному лицу в стране, ведавшему раздачей милостыни).
Поскольку наказание самоубийцы влекло за собой причинение серьезного вреда невиновным лицам, а именно, супругам и детям самоубийц — люди, заседавшие в коллегиях присяжных при коронере (чиновнике, ответственном за расследование случаев смерти) со временем стали считать эту задачу тяжким нравственным бременем, возлагать которое на себя они не хотели. Между тем, господствовавшие религиозные верования исключали изменения в законах, которыми наказывалось данное преступление. Закон пришел им на выручку, предложив возможность признать самоубийцу невменяемым и следовательно, не отвечающим за свой поступок. На протяжении восемнадцатого века для присяжных при коронере стало обыденной практикой приходить к посмертному заключению о том, что в тот момент, когда он убил себя, самоубийца был безумен. Уголовное наказание в отношении самоубийц было отменено только в девятнадцатом веке, а к этому времени его уже сменили законы о душевнобольных.
Знаменитый британский юрист Уильям Блэкстоун (1723-1780) осознавал, что речь идет о правовом ухищрении и предупреждал против него: «Это оправдание [признания нарушителя невменяемым], однако, не должно простираться до той степени, до которой наши присяжные склонны применять его, то есть, будто каждый акт самоубийства является свидетельством безумия, как если бы каждый, кто действует противно разуму, не имел бы рассудка вовсе; ибо тем же самым аргументом получится обосновывать, что любой преступник был невменяем, подобно самоубийце». Было уже слишком поздно. Признав фикцию, согласно которой самоубийц могли признать невменяемыми постфактум, закон заложил основу механизма отрицания ответственности: со стороны преступника — в отношении его деяния, а со стороны присяжных — в отношении их долга, замаскировав этот обман и самообман, не без помощи медицинской профессии, под мантией «лечения» и «науки».
Нам следует помнить, что побуждение к оправданию самоубийцы возникло не стороны предполагаемых получателей благодеяния, то есть, жертв закона о наказании самоубийц.
Очевидно, они не могли его инициировать: самоубийца был мертв, а его семья, лишенная репутации и средств к существованию — безгласна. Скорее, толчок к учреждению защиты по невменяемости пришел от тех, кто в нем нуждался, и кто обладал достаточным политическим влиянием, чтобы заставить закон и медицину принять его — то есть, судей, адвокатов, коронеров и врачевателей сумасшествия. Присяжные и судьи могли таким образом избежать тяжкой обязанности налагать суровую кару на трупы самоубийц а заодно вдов и сирот, которых те оставили. А врачи могли ощущать гордость спасением невиновных людей от страданий, вызванных грехами-преступлениями «безумных» самоубийц. Следствием обыденной практики оправдания самоубийц в отношении их греха-преступления за счет признания их сумасшедшими стало то, что людей, которых подозревали в суицидальных наклонностях, стали запирать в сумасшедших домах. Вскоре обыденной практикой стало и это, тем самым закрепляя в общественном сознании верование в то, что люди, которые убивают себя или других — безумны, а безумные склонны к тому, чтобы убивать себя или других.
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора и г-на Шелдона Ричмонда, редактора журнала Ideas on Liberty.
«Сумасшедший - этот не тот, кто потерял разум. Сумасшедший — это тот, кто потерял все, кроме разума»
Джилберт Честертон
На протяжении трех столетий мы избегали рассматривать истину о людском отчаянии и обездоленности, а заодно и о тех ужасных действиях, которые отчаявшийся и обездоленный способен причинить как нам, так и самому себе.
В ноябре 1999 года Эндрю Голдстайн, пациент психиатров на протяжении многих лет, предстал перед судом в Нью-Йорке за убийство молодой женщины по имени Кендра Уэбдейл, которую он столкнул под поезд в метро. Защита заявила о невменяемости Голдстайна. Присяжные не сумели прийти к однозначному решению, и Голдстайн повторно предстанет перед судом весной 2000 года.
Преступления имеют причины, а не влечения
Тот факт, что господин Голдстайн столкнул госпожу Уэбдейл под поезд и тем самым убил ее, спорам не подлежит. Не вызывает сомнений и то, вне зависимости от решения, к которому придут присяжные, в чем будет состоять обозримое будущее господина Голдстайна: он будет лишен свободы ( заключен в тюрьму, психиатрическую больницу или гибридное заведение, называемое «экспертным учреждением»).
Проблема заключается в том, что всякий раз, когда человек, фактически виновный в совершении тяжкого преступления, прибегает к защите по невменяемости, от жюри присяжных требуют дать ответ на бессмысленный по существу вопрос: что «повлекло» совершение подсудимым данного преступного акта, его непосредственное «я» или его душевное заболевание? Если первое, то он — виновный создатель жертв. Если второе — то он невинная жертва (сумасшествия). Я утверждаю, что это бессмысленный вопрос, потому что вне зависимости от того, является ли человек (кажется ли он) здравомыслящим или безумным, для совершения поступков у него имеются причины, а не влечения. Если мы считаем причину, исходя из которой он действовал, абсурдной (сумасшедшей), мы называем его безумным или психически больным. Этим, однако, не доказывается тот факт, что приписываемое состояние («сумасшествие» или «психическое заболевание») принудило его к совершению запрещенного законом действия. Иными словами, защита по невменяемости смешивает и запутывает два проблематичных элемента, связанных с «сумасшествием». 1) Что «оно» такое (как явление или заболевание)? 2) Вызывает ли оно неприемлемое поведение, и оправдывает ли оно таковое?
Хотя дать сумасшествию определение ни у кого не получается, практически каждый полагает, что способен распознать его, «когда увидит». Тем не менее, что «оно» такое? В принципе, этот вопрос должен оставаться дискуссионным. На практике, это не так: практически все социально признанные авторитеты считают, что безумие — это заболевание мозга.
Ради прояснения стоящего перед нами вопроса, согласимся с этим (ложным) утверждением. Если это так, то безумие подобно болезни Паркинсона или инсульту — заболеваниям, которые поражают мозг, и которые диагностируют и лечат невропатологи. В самом деле, заболевание мозга может выступить причиной. Но причиной чего? Как правило, проявлений недостаточного поведения, таких как слабость, слепота или паралич. Ни одно заболевание мозга не вызывает сложных скоординированных действий, подобных поступку Эндрю Голдстайна или действиям Джона Хинкли младшего.
Прежде всего, безумец — это личность. Только законная традиция и профессиональное своекорыстие психиатров, а не логика и факты, приводят к тому, что закон формулирует задачу присяжных в качестве выбора из двух решений: плох подсудимый или безумен, виновен ли он по причине свободной воли или невиновен вследствие [вызванной заболеванием] невменяемости. Если «сумасшедший убийца» болен, то подобно вич-инифицированному убийце или убийце, страдающему туберкулезом, его следует поместить за преступление в тюрьму, а в тюрьме — лечить от заболевания.
Психически больными или сумасшедшими объявлены миллионы людей. Не все среди них совершают преступления. Хотя безумный, такой как господин Голдстайн, считается сумасшедшим на протяжении большей части времени или постоянно, он убивает лишь в какое-то определенное время. Если сумасшедший убивает кого-то — точно также, как если он подает петицию с просьбой об освобождении или обедает — он делает это потому, что решает поступить таким образом. Следовательно, если сумасшедший совершает преступление, правосудие требует, чтобы мы воспринимали его всерьез и наказывали его за совершенный поступок.
Защита по невменяемости: от решения к проблеме
Защита по невменяемости, какой мы ее знаем, представляет собой относительно недавнее культурное изобретение. На мой взгляд, невозможно понять тех проблем, которые она порождает, если не разобраться в проблемах, которые она решала в прошлом и которые решает сегодня.
«Преступлением», вызвавшим учреждение защиты по невменяемости, было не убийство. Это было деяние, на протяжении долгих столетий считавшееся даже более предосудительным — самоубийство или суицид, которое наказывалось как светскими, так и религиозными мерами: самоубийце отказывали в отпевании, а его имущество переходило к Королевскому Альмосунартию (высшему духовному лицу в стране, ведавшему раздачей милостыни).
Поскольку наказание самоубийцы влекло за собой причинение серьезного вреда невиновным лицам, а именно, супругам и детям самоубийц — люди, заседавшие в коллегиях присяжных при коронере (чиновнике, ответственном за расследование случаев смерти) со временем стали считать эту задачу тяжким нравственным бременем, возлагать которое на себя они не хотели. Между тем, господствовавшие религиозные верования исключали изменения в законах, которыми наказывалось данное преступление. Закон пришел им на выручку, предложив возможность признать самоубийцу невменяемым и следовательно, не отвечающим за свой поступок. На протяжении восемнадцатого века для присяжных при коронере стало обыденной практикой приходить к посмертному заключению о том, что в тот момент, когда он убил себя, самоубийца был безумен. Уголовное наказание в отношении самоубийц было отменено только в девятнадцатом веке, а к этому времени его уже сменили законы о душевнобольных.
Знаменитый британский юрист Уильям Блэкстоун (1723-1780) осознавал, что речь идет о правовом ухищрении и предупреждал против него: «Это оправдание [признания нарушителя невменяемым], однако, не должно простираться до той степени, до которой наши присяжные склонны применять его, то есть, будто каждый акт самоубийства является свидетельством безумия, как если бы каждый, кто действует противно разуму, не имел бы рассудка вовсе; ибо тем же самым аргументом получится обосновывать, что любой преступник был невменяем, подобно самоубийце». Было уже слишком поздно. Признав фикцию, согласно которой самоубийц могли признать невменяемыми постфактум, закон заложил основу механизма отрицания ответственности: со стороны преступника — в отношении его деяния, а со стороны присяжных — в отношении их долга, замаскировав этот обман и самообман, не без помощи медицинской профессии, под мантией «лечения» и «науки».
Нам следует помнить, что побуждение к оправданию самоубийцы возникло не стороны предполагаемых получателей благодеяния, то есть, жертв закона о наказании самоубийц.
Очевидно, они не могли его инициировать: самоубийца был мертв, а его семья, лишенная репутации и средств к существованию — безгласна. Скорее, толчок к учреждению защиты по невменяемости пришел от тех, кто в нем нуждался, и кто обладал достаточным политическим влиянием, чтобы заставить закон и медицину принять его — то есть, судей, адвокатов, коронеров и врачевателей сумасшествия. Присяжные и судьи могли таким образом избежать тяжкой обязанности налагать суровую кару на трупы самоубийц а заодно вдов и сирот, которых те оставили. А врачи могли ощущать гордость спасением невиновных людей от страданий, вызванных грехами-преступлениями «безумных» самоубийц. Следствием обыденной практики оправдания самоубийц в отношении их греха-преступления за счет признания их сумасшедшими стало то, что людей, которых подозревали в суицидальных наклонностях, стали запирать в сумасшедших домах. Вскоре обыденной практикой стало и это, тем самым закрепляя в общественном сознании верование в то, что люди, которые убивают себя или других — безумны, а безумные склонны к тому, чтобы убивать себя или других.
В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора и г-на Шелдона Ричмонда, редактора журнала Ideas on Liberty.
четверг, 12 августа 2010 г.
ПРОТИВ БИХЕВИОРИЗМА
Обзор книги Б. Ф. Скиннера «О бихевиоризме»
Одно из отличий человека от животного в том, что он не может жить «просто так»: человеку нужна причина для существования или хотя бы представление о том, что она существует. Иными словами, мужчинам, женщинам и детям необходимо иметь в жизни смысл. Лишившись его, они погибают. Вот почему я думаю, что тот, кто крадет у людей смысл и значимость, которые они вкладывают в свои жизни – убивает их, и его следует считать убийцей, по меньшей мере метафорически. Б. Ф. Скиннер – именно такой убийца. Подобно всем массовым убийцам, он очаровывает, и в особенности - тех, кого наметил себе в жертвы. Возразят – Скиннер не располагает политической или военной властью. Как он может принести человечеству столь значительный ущерб? Ответ прост, как прост сам образ мыслей Скиннера: как организм, человек – это животное. Чтобы погубить его, нужно разрушить тело. Как личность, человек – это животное, пользующееся языком. Чтобы погубить его, нужно разрушить его язык. Мне представляется, что именно эту задачу Скиннер и старается выполнить. Пожалуй, «О бихевиоризме» делает это очевидным в большей степени, чем любая из его более ранних книг.
В действительности, это вовсе не книга, а словарь: она дает нам скиннерийские эквиваленты обычных английских слов. Проще говоря, то, что Скиннер намерен сделать – это разрушить обыкновенный язык и заменить его своим собственным. Своего рода попытка создать эсперанто одного человека. Вот как это излагает он сам: «Я рассматриваю десятки, если не сотни менталистических употреблений [слов]. Они взяты из текущих публикаций, но я не цитировал источники… многие из этих выражений я транслировал в поведение. Что ж, книга и впрямь об этом – о переводе понятий из обычного языка – в «поведение». Любопытно, что Скиннер гордится своим цитированием других людей, чьих имен он не называет. «Я не спорю с авторами», - объясняет такую позицию, как если бы ссылка на источник служила единственной цели обозначить противника. Мне кажется, его умолчание в отношении имен согласуется с главным тезисом Скиннера – о том, что индивидов нет, и быть не должно. Книги без авторов – это просто часть великого скиннеровского замысла о поступках без действующих лиц, его версии покорения мира.
Что сказать, в таком случае, о поступках самого Скиннера, его выступлениях и публикациях? Является ли сам он автором и действующим лицом? На самом деле нет, заявляет Скиннер. Он «проявляет вербальное поведение», указывается в главе «Причины поведения». Так, он отрицает письменное сообщение на обычном языке, представляющее собой утверждение лжи, или обладание стилем, представляющее собой утверждение истины. Вместо этого, говорит Скиннер, он проявляет физиологическое поведение. Казалось бы, глупейший редукционизм. Но Скиннер поддерживает именно это:
«В целях казуального дискурса, я не вижу причин избегать такого выражения как «я предпочел обсудить …(хоть я и оспариваю возможность свободного выбора)… когда становится важным проявить ясность в этом вопросе, достаточно будет технического словаря. Такой прием часто будет казаться вынужденным или иносказательным. Старые способы высказываться с сожалением отброшены, новые неудобны и грубы, но - придется делать выбор». В пользу чего? В пользу скиннерийского. Зачем? Чтобы возвеличить Скиннера.
НЕЗНАНИЕ ИСТОЧНИКОВ И КРИТИКОВ
Вот другой пример того, как Скиннер видит мир и предлагает его объяснять:
«Небольшая часть Вселенной заключена под кожей каждого из нас. Нет причин наделять ее каким-то особым физическим статусом вследствие того, что она лежит в этих границах, и постепенно мы получим, в рамках анатомии и физиологии, полный отчет о ней».
Итак, что еще здесь нового? Физикализм, биологизм, редукционизм, сциентизм – каждое из этих направлений имеет более красноречивых ораторов, чем Скиннер. Откуда, в таком случае, вокруг него столько шума? Пожалуй, потому что он – профессор Гарвардского университета, не знакомый как с источниками своей доктрины (такими как Огюст Конт) так и с многими важными критиками сциентизма (от Джона Стюарта Милля до Фридриха фон Хайека), так что для миллионов людей становится не только приемлемым, но и респектабельным полагать, будто околесица, заключенная под обложкой его книги – нечто новое и добротное.
Скиннер любит анатомию и физиологию, невзирая на то, что, как я могу понять, не знает ни одной, ни другой. Возможно, это позволяет ему полагать, будто эти «дисциплины» способны каким-то образом объяснить все оставшееся. Как иначе можно прийти к утверждениям вроде следующего: «Человеческий род, подобно всем другим видам, - продукт естественного отбора. Каждый из его представителей является чрезвычайно сложным организмом, живой системой, субъектом анатомии и физиологии». Это выдержка из лекции по биологии для второкурсников? Нет, вступление Скиннера в его объяснение «внутреннего поведения», лишь небольшой пример его подхода. Вот еще тезис:
«Но то, что ощущается или наблюдается ретроспективно, не является важной частью физиологии, заполняющей временный провал в историческом анализе.
Экспериментальное исследование поведения – это скрупулезная, обширная и быстро развивающаяся отрасль биологии…»
РЕДУЦИРОВАНИЕ
Далее мы подходим к ключевым концептам Скиннера: «оперантному поведению» и «подкреплению». «Позитивное подкрепление», объясняет Скиннер,
«усиливает любые виды поведения, которые его вызывают: стакан воды служит позитивным подкреплением, когда мы испытываем жажду, так что если мы наливаем и выпиваем стакан воды, в дальнейшем в сходных обстоятельствах мы будем более склонны поступить точно также. Негативное подкрепление усиливает любое поведение, которое ослабляет его или прекращает: если мы стаскиваем тесную туфлю, ослабление давления исполняет негативное подкрепление, и мы более склонны поступить подобным образом, когда туфли жмут».
Что ж, этого я просто не понимаю, но может быть, потому, что не ухватил тонкостей скиннеровского наречия — прошу прощения, «вербального поведения». Вода утоляет жажду. Стаскивание жмущей туфли облегчает боль. Чего ради называть одно — «позитивным подкреплением», а второе — «негативным подкреплением»? У меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. Скиннер полагает, что у него такой ответ имеется, так что остается его процитировать:
«Тот факт, что оперантное обусловливание, подобно всем физиологическим процессам, является продуктом естественного отбора, проливает свет на вопрос о том, какого рода последствия исполняют функцию подкрепления, и почему. Высказывания «Я люблю Брамса», «Мне нравится Брамс» и «Брамс доставляет мне наслаждение» можно с легкостью принять за обозначение чувств, но их также их можно воспринять как утверждения того, что музыка Брамса осуществляет подкрепление».
Ну что ж, мне нравится Брамс, но не нравится Скиннер. Однако не ошибитесь: это ни выражение моих дурных ощущений по отношению к Скиннеру, ни критика его работы. Плохие чувства, как пояснил только что сам Скиннер, не существуют. Так что я просто воспринимаю Скиннера в качестве негативного подкрепления.
А если учесть определение Скиннером «силового воздействия», мои высказывания определенно не являются критикой. «Лишать человека чего-то, в чем он нуждается или чего он желает — это не силовое воздействие», утверждает он, не углубляясь в детали. Таким образом, лишить человека свободы, собственности или даже воздуха — это не силовые воздействия. Скиннер не сообщает нам, что является, в таком случае, силовым воздействием. Хотя, возможно, сила не является сильным местом Скиннера, он весьма уверен в своей способности объяснить, почему люди играют, забираются на горы или делают изобретения:
«Все игровые системы основаны на режимах подкрепления с вариативным соотношением, хотя их результаты обычно относят засчет ощущений... Один и тот же план подкрепления с вариативным соотношением воздействует на тех, кто открывает, ведет разведку, изобретает, проводит научное исследование и создает предметы искусства, музыку, или литературу...»
Ирония всего этого заключена в том, что Скиннер противопоставляет себя Фрейду, которого он напоминает и которому подражает в этих вопросах. Фрейд относил творческие способности засчет подавления и сублимирования всякого рода «мерзких побуждений», от анальности до гомосексуальности. Скиннер относит их засчет «режимов подкрепления». Сгодится все, что позволяет низвести художника до уровня робота или крысы.
КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК - ОБЪЕКТ ПОД КОНТРОЛЕМ
По мере того, как симпатия Скиннера к его предмету возрастает, он все откровеннее и откровеннее раскрывает свою волю разделаться - в науке, и пожалуй, где угодно еще — с индивидами в качестве действующих лиц. «В бихевиоральном анализе, - указывает он, - личность — это организм, член человеческого вида, который обладает приобретенным репертуаром поведения»
Одним словом, животное. Он продолжает: «Человек, утверждающий свою свободу словами «Я решил, что мне делать дальше», говорит о свободе в рамках или свободе от данной ситуации: «я», у которого, как представляется таким образом, имеется выбор — это продукт истории, от которой оно не свободно, и которая, в действительности, определяет, что оно теперь сделает». Что ж, этим охватывается моя личная ответственность за написание данного обзора. Я не писал его; это сделал «локус». Я в это не верю, но Скиннер знает, о чем говорит:
«Индивид - не порождающий фактор; он локус, точка, в которой множество генетических условий и обстоятельств окружения соединяются в совместном действии».
Скиннер охвачен безграничной любовью к идее о том, что не бывает ни индивидов, ни действующих лиц — а только животные организмы:
«Научный анализ поведения контролируется его генетической историей и историей его окружения, а не самим индивидом как инициирующим действия, творческим агентом»
Такой взгляд неизбежно приводит его к флирту с представлением каждого человеческого существа в виде контролируемого объекта, так что не остается ни места, ни слов ни для контроля над другими (то есть, тирании), ни для контроля над собой (то есть, самодисциплины). «Чувство» свободы создает для этой схемы определенные трудности, но Скиннер выкручивается из этого тупика, по крайней мере, так, чтобы успокоить самого себя. Он поясняет:
«Важный факт заключается в том, что мы чувствуем себя свободными, когда мы подверглись позитивному подкреплению, но не склоняемся к тому, чтобы избежать его или контратаковать (курсив Скиннера) Ощущение свободы — важный показатель контроля, подчеркнутый тем фактом, что он не порождает встречного контроля»
Именно в главе, озаглавленной «Вопрос контроля», Скиннер объясняет, как же он вообще представляет себе мир, в котором каждый будет под контролем, каждый будет чувствовать себя свободным и — mirabile visu 1 - контролировать не будет никто! Поскольку это - краеугольный камень в триумфальной арке, ведущей в его Утопию, я процитирую Скиннера, вместо того, чтобы излагать его высказывания — в конце концов, изложению он почти не поддается.
«План человеческого поведения, конечно же, подразумевает контроль, и пожалуй, вопрос, который бихевиористам задают чаще всего, таков: кто будет контролировать?
Вопрос представляет многовековую ошибку, когда рассматривают индивида, а не тот мир, в котором он живет. Ни милосердный диктатор, ни сострадательный терапевт, ни преданный учитель, ни вдохновленный общественными интересами промышленник не будут теми, кто разработает образ жизни, который будет в интересах каждого. Вместо этого, нам следует рассмотреть условия, в которых люди теми или иными способами правят, оказывают помощь, обучают, организуют системы мотивации. Иными словами, нам следует рассмотреть культуру как социальное окружение. Возникнет ли культура, в которой никто не будет способен аккумулировать огромную власть и использовать ее ради собственного возвеличивания так, что это принесет ущерб другим? Разовьется ли культура, в которой отдельные лица будут не настолько озабочены своей собственной актуализацией и реализацией, чтобы не уделять внимания будущему культуры? Именно эти вопросы, и многие другие им подобные, следует ставить, вместо того, чтобы решать кто будет контролировать и с какой целью. Никто не выходит из каузального потока. Никто, в действительности, [в него] не вмешивается».
Никто «не вмешивается». Аминь.
НАМЕРЕННОЕ РАЗРУШЕНИЕ ЯЗЫКА
Ну, достаточно на этом. Этот обзор я начал с замечания о том, что люди не могут жить без смысла. Они или создают смысл, или разрушают его. И на мой взгляд, Скиннер стал, или надеется стать одним из величайших разрушителей смысла, а следовательно, - человека. Я хотел бы теперь подробнее остановиться на этом доводе и закончить на этом.
Хотя, как отмечал в «Language and Silence» Джордж Штайнер, языки «обладают великими запасами жизни», эти запасы не беспредельны:
«...Однажды наступает точка перелома. Используйте язык для того, чтобы замышлять, организовывать и оправдывать Бельзен; используйте его, чтобы составлять спецификации для газовых печей; используйте его для обесчеловечивания людей на протяжении двенадцати лет рассчитанного зверства. ...С языком что-то произойдет. Что-то от лжи и садизма поселится в самой сердцевине языка».
Другие авторы — к примеру, Оруэлл, - предполагали, что перемена, произошедшая с немецким языком под влиянием нацизма, имела место с другими современными языками вследствие бюрократизации, коллективизации и технизации. Соответственно, скиннерийский — просто одна из дегуманизированных, сциентистких идиом нашего времени, член семейства языков, служащих ненависти к человеку и его уничтожению. Что выделяет скиннерийский среди родственных ему наречий — языка юристов, медикализованного языка и психоаналитического жаргона — так это наивный, но заразный энтузиазм его создателя в деле разрушения мира посредством сознательного и намеренного разрушения языка.
Скиннер посвятил языку целый раздел в «О бихевиоризме». С прицельной точностью озаглавленная «Вербальное поведение», эта глава посвящена разрушению самой идеи языка.
«Довольно поздно в своей истории, - начинает Скиннер, - человеческий вид подвергся замечательному изменению: его вокальная мускулатура оказалась под воздействием оперантного контроля». Затем Скиннер объясняет, почему он стремится отделаться от слова «язык».
«Само различие между «языком» и «вербальным поведением» служит примером слова, нуждающегося в «менталистическом пояснении». Язык наделен характером предмета, чем-то таким, что человек осваивает и чем обладает … гораздо продуктивнее подход, согласно которому вербальное поведение — это поведение. У него особенный характер только потому, что что оно подкрепляется своим воздействием на людей...»
перевод: не говорите «язык», если хотите, чтобы получать от Скиннера только позитивное подкрепление.
Пожалуй, понимая, что большая часть того, что он говорит — это попытка вытеснить общепринятые метафоры метафорами его собственного выбора, Скиннер переистолковывает и саму метафору:
«В вербальном поведении один и тот же вид ответа, вызванный просто сходными стимулами, называется метафорой»
Очевидно, он предпочитает такое определение определению Аристотеля, согласно которому мы используем метафору, когда даем чему-то название, которое принадлежит другому предмету.
Наконец, Скиннер переопределяет и понятие «истины». Это определение настолько откровенно, оно настолько отталкивающее — по крайней мере, для меня — что им я и закончу эту серию цитат:
«Истина утверждения ограничена источниками поведения говорящего, контролем, который осуществляет текущее окружение, воздействием сходных обстоятельств в прошлом, воздействиями на слушателей, ведущими к уточнению или преувеличению, фальсификации и так далее».
Воистину, именно это Скиннер называет правдой. Он не говорит, что есть ложь. Или что есть отвод глаз. Ему и не нужно: он их проявляет.
РАБЫ БЕЗ ХОЗЯЕВ
Таковы причины, по которым я считаю Скиннера очередным мегаломаниакальным разрушителем, или возможным разрушителем, человечества - одним среди многих, от Платона до Тимоти Лири. В этой компании, однако, Скиннера отличает запредельная бесхитростность. Он отстаивает политическую систему, до которой прежде не додумался никто: а именно, такая, в которой каждым правят, но не правит никто!
Платон воображал утопию, в которой людьми превосходным образом будут управлять превосходные цари-философы: здесь же в качестве личности или действующего лица был бы уничтожен каждый — за исключением правителей. Ленин, Сталин и Гитлер — каждый из них обладал своей версией утопии: подобно платоновской, их утопиям было присуще уничтожение, действительное или метафоричное, больших групп человечества; однако некоторые индивиды по-прежнему оставались действующими лицами. Скиннер их всех превзошел еще одной, более глубокой версией утопии. Он сконструировал мир поступков без действующих лиц, мир дрессировки без дрессировщиков, рабов без хозяев, политиков без политики, хорошей жизни без этики, человека без языка. Надо полагать, такое достижение стоит титула профессора Гарвардского университета.
Томас Сас, 1974.
(1) mirabile visu (Лат.) чудное зрелище!
Опубликовано в русском переводе с разрешения автора. Цитирование или перепечатка приветствуются при условии ссылки на источник.
Одно из отличий человека от животного в том, что он не может жить «просто так»: человеку нужна причина для существования или хотя бы представление о том, что она существует. Иными словами, мужчинам, женщинам и детям необходимо иметь в жизни смысл. Лишившись его, они погибают. Вот почему я думаю, что тот, кто крадет у людей смысл и значимость, которые они вкладывают в свои жизни – убивает их, и его следует считать убийцей, по меньшей мере метафорически. Б. Ф. Скиннер – именно такой убийца. Подобно всем массовым убийцам, он очаровывает, и в особенности - тех, кого наметил себе в жертвы. Возразят – Скиннер не располагает политической или военной властью. Как он может принести человечеству столь значительный ущерб? Ответ прост, как прост сам образ мыслей Скиннера: как организм, человек – это животное. Чтобы погубить его, нужно разрушить тело. Как личность, человек – это животное, пользующееся языком. Чтобы погубить его, нужно разрушить его язык. Мне представляется, что именно эту задачу Скиннер и старается выполнить. Пожалуй, «О бихевиоризме» делает это очевидным в большей степени, чем любая из его более ранних книг.
В действительности, это вовсе не книга, а словарь: она дает нам скиннерийские эквиваленты обычных английских слов. Проще говоря, то, что Скиннер намерен сделать – это разрушить обыкновенный язык и заменить его своим собственным. Своего рода попытка создать эсперанто одного человека. Вот как это излагает он сам: «Я рассматриваю десятки, если не сотни менталистических употреблений [слов]. Они взяты из текущих публикаций, но я не цитировал источники… многие из этих выражений я транслировал в поведение. Что ж, книга и впрямь об этом – о переводе понятий из обычного языка – в «поведение». Любопытно, что Скиннер гордится своим цитированием других людей, чьих имен он не называет. «Я не спорю с авторами», - объясняет такую позицию, как если бы ссылка на источник служила единственной цели обозначить противника. Мне кажется, его умолчание в отношении имен согласуется с главным тезисом Скиннера – о том, что индивидов нет, и быть не должно. Книги без авторов – это просто часть великого скиннеровского замысла о поступках без действующих лиц, его версии покорения мира.
Что сказать, в таком случае, о поступках самого Скиннера, его выступлениях и публикациях? Является ли сам он автором и действующим лицом? На самом деле нет, заявляет Скиннер. Он «проявляет вербальное поведение», указывается в главе «Причины поведения». Так, он отрицает письменное сообщение на обычном языке, представляющее собой утверждение лжи, или обладание стилем, представляющее собой утверждение истины. Вместо этого, говорит Скиннер, он проявляет физиологическое поведение. Казалось бы, глупейший редукционизм. Но Скиннер поддерживает именно это:
«В целях казуального дискурса, я не вижу причин избегать такого выражения как «я предпочел обсудить …(хоть я и оспариваю возможность свободного выбора)… когда становится важным проявить ясность в этом вопросе, достаточно будет технического словаря. Такой прием часто будет казаться вынужденным или иносказательным. Старые способы высказываться с сожалением отброшены, новые неудобны и грубы, но - придется делать выбор». В пользу чего? В пользу скиннерийского. Зачем? Чтобы возвеличить Скиннера.
НЕЗНАНИЕ ИСТОЧНИКОВ И КРИТИКОВ
Вот другой пример того, как Скиннер видит мир и предлагает его объяснять:
«Небольшая часть Вселенной заключена под кожей каждого из нас. Нет причин наделять ее каким-то особым физическим статусом вследствие того, что она лежит в этих границах, и постепенно мы получим, в рамках анатомии и физиологии, полный отчет о ней».
Итак, что еще здесь нового? Физикализм, биологизм, редукционизм, сциентизм – каждое из этих направлений имеет более красноречивых ораторов, чем Скиннер. Откуда, в таком случае, вокруг него столько шума? Пожалуй, потому что он – профессор Гарвардского университета, не знакомый как с источниками своей доктрины (такими как Огюст Конт) так и с многими важными критиками сциентизма (от Джона Стюарта Милля до Фридриха фон Хайека), так что для миллионов людей становится не только приемлемым, но и респектабельным полагать, будто околесица, заключенная под обложкой его книги – нечто новое и добротное.
Скиннер любит анатомию и физиологию, невзирая на то, что, как я могу понять, не знает ни одной, ни другой. Возможно, это позволяет ему полагать, будто эти «дисциплины» способны каким-то образом объяснить все оставшееся. Как иначе можно прийти к утверждениям вроде следующего: «Человеческий род, подобно всем другим видам, - продукт естественного отбора. Каждый из его представителей является чрезвычайно сложным организмом, живой системой, субъектом анатомии и физиологии». Это выдержка из лекции по биологии для второкурсников? Нет, вступление Скиннера в его объяснение «внутреннего поведения», лишь небольшой пример его подхода. Вот еще тезис:
«Но то, что ощущается или наблюдается ретроспективно, не является важной частью физиологии, заполняющей временный провал в историческом анализе.
Экспериментальное исследование поведения – это скрупулезная, обширная и быстро развивающаяся отрасль биологии…»
РЕДУЦИРОВАНИЕ
Далее мы подходим к ключевым концептам Скиннера: «оперантному поведению» и «подкреплению». «Позитивное подкрепление», объясняет Скиннер,
«усиливает любые виды поведения, которые его вызывают: стакан воды служит позитивным подкреплением, когда мы испытываем жажду, так что если мы наливаем и выпиваем стакан воды, в дальнейшем в сходных обстоятельствах мы будем более склонны поступить точно также. Негативное подкрепление усиливает любое поведение, которое ослабляет его или прекращает: если мы стаскиваем тесную туфлю, ослабление давления исполняет негативное подкрепление, и мы более склонны поступить подобным образом, когда туфли жмут».
Что ж, этого я просто не понимаю, но может быть, потому, что не ухватил тонкостей скиннеровского наречия — прошу прощения, «вербального поведения». Вода утоляет жажду. Стаскивание жмущей туфли облегчает боль. Чего ради называть одно — «позитивным подкреплением», а второе — «негативным подкреплением»? У меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. Скиннер полагает, что у него такой ответ имеется, так что остается его процитировать:
«Тот факт, что оперантное обусловливание, подобно всем физиологическим процессам, является продуктом естественного отбора, проливает свет на вопрос о том, какого рода последствия исполняют функцию подкрепления, и почему. Высказывания «Я люблю Брамса», «Мне нравится Брамс» и «Брамс доставляет мне наслаждение» можно с легкостью принять за обозначение чувств, но их также их можно воспринять как утверждения того, что музыка Брамса осуществляет подкрепление».
Ну что ж, мне нравится Брамс, но не нравится Скиннер. Однако не ошибитесь: это ни выражение моих дурных ощущений по отношению к Скиннеру, ни критика его работы. Плохие чувства, как пояснил только что сам Скиннер, не существуют. Так что я просто воспринимаю Скиннера в качестве негативного подкрепления.
А если учесть определение Скиннером «силового воздействия», мои высказывания определенно не являются критикой. «Лишать человека чего-то, в чем он нуждается или чего он желает — это не силовое воздействие», утверждает он, не углубляясь в детали. Таким образом, лишить человека свободы, собственности или даже воздуха — это не силовые воздействия. Скиннер не сообщает нам, что является, в таком случае, силовым воздействием. Хотя, возможно, сила не является сильным местом Скиннера, он весьма уверен в своей способности объяснить, почему люди играют, забираются на горы или делают изобретения:
«Все игровые системы основаны на режимах подкрепления с вариативным соотношением, хотя их результаты обычно относят засчет ощущений... Один и тот же план подкрепления с вариативным соотношением воздействует на тех, кто открывает, ведет разведку, изобретает, проводит научное исследование и создает предметы искусства, музыку, или литературу...»
Ирония всего этого заключена в том, что Скиннер противопоставляет себя Фрейду, которого он напоминает и которому подражает в этих вопросах. Фрейд относил творческие способности засчет подавления и сублимирования всякого рода «мерзких побуждений», от анальности до гомосексуальности. Скиннер относит их засчет «режимов подкрепления». Сгодится все, что позволяет низвести художника до уровня робота или крысы.
КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК - ОБЪЕКТ ПОД КОНТРОЛЕМ
По мере того, как симпатия Скиннера к его предмету возрастает, он все откровеннее и откровеннее раскрывает свою волю разделаться - в науке, и пожалуй, где угодно еще — с индивидами в качестве действующих лиц. «В бихевиоральном анализе, - указывает он, - личность — это организм, член человеческого вида, который обладает приобретенным репертуаром поведения»
Одним словом, животное. Он продолжает: «Человек, утверждающий свою свободу словами «Я решил, что мне делать дальше», говорит о свободе в рамках или свободе от данной ситуации: «я», у которого, как представляется таким образом, имеется выбор — это продукт истории, от которой оно не свободно, и которая, в действительности, определяет, что оно теперь сделает». Что ж, этим охватывается моя личная ответственность за написание данного обзора. Я не писал его; это сделал «локус». Я в это не верю, но Скиннер знает, о чем говорит:
«Индивид - не порождающий фактор; он локус, точка, в которой множество генетических условий и обстоятельств окружения соединяются в совместном действии».
Скиннер охвачен безграничной любовью к идее о том, что не бывает ни индивидов, ни действующих лиц — а только животные организмы:
«Научный анализ поведения контролируется его генетической историей и историей его окружения, а не самим индивидом как инициирующим действия, творческим агентом»
Такой взгляд неизбежно приводит его к флирту с представлением каждого человеческого существа в виде контролируемого объекта, так что не остается ни места, ни слов ни для контроля над другими (то есть, тирании), ни для контроля над собой (то есть, самодисциплины). «Чувство» свободы создает для этой схемы определенные трудности, но Скиннер выкручивается из этого тупика, по крайней мере, так, чтобы успокоить самого себя. Он поясняет:
«Важный факт заключается в том, что мы чувствуем себя свободными, когда мы подверглись позитивному подкреплению, но не склоняемся к тому, чтобы избежать его или контратаковать (курсив Скиннера) Ощущение свободы — важный показатель контроля, подчеркнутый тем фактом, что он не порождает встречного контроля»
Именно в главе, озаглавленной «Вопрос контроля», Скиннер объясняет, как же он вообще представляет себе мир, в котором каждый будет под контролем, каждый будет чувствовать себя свободным и — mirabile visu 1 - контролировать не будет никто! Поскольку это - краеугольный камень в триумфальной арке, ведущей в его Утопию, я процитирую Скиннера, вместо того, чтобы излагать его высказывания — в конце концов, изложению он почти не поддается.
«План человеческого поведения, конечно же, подразумевает контроль, и пожалуй, вопрос, который бихевиористам задают чаще всего, таков: кто будет контролировать?
Вопрос представляет многовековую ошибку, когда рассматривают индивида, а не тот мир, в котором он живет. Ни милосердный диктатор, ни сострадательный терапевт, ни преданный учитель, ни вдохновленный общественными интересами промышленник не будут теми, кто разработает образ жизни, который будет в интересах каждого. Вместо этого, нам следует рассмотреть условия, в которых люди теми или иными способами правят, оказывают помощь, обучают, организуют системы мотивации. Иными словами, нам следует рассмотреть культуру как социальное окружение. Возникнет ли культура, в которой никто не будет способен аккумулировать огромную власть и использовать ее ради собственного возвеличивания так, что это принесет ущерб другим? Разовьется ли культура, в которой отдельные лица будут не настолько озабочены своей собственной актуализацией и реализацией, чтобы не уделять внимания будущему культуры? Именно эти вопросы, и многие другие им подобные, следует ставить, вместо того, чтобы решать кто будет контролировать и с какой целью. Никто не выходит из каузального потока. Никто, в действительности, [в него] не вмешивается».
Никто «не вмешивается». Аминь.
НАМЕРЕННОЕ РАЗРУШЕНИЕ ЯЗЫКА
Ну, достаточно на этом. Этот обзор я начал с замечания о том, что люди не могут жить без смысла. Они или создают смысл, или разрушают его. И на мой взгляд, Скиннер стал, или надеется стать одним из величайших разрушителей смысла, а следовательно, - человека. Я хотел бы теперь подробнее остановиться на этом доводе и закончить на этом.
Хотя, как отмечал в «Language and Silence» Джордж Штайнер, языки «обладают великими запасами жизни», эти запасы не беспредельны:
«...Однажды наступает точка перелома. Используйте язык для того, чтобы замышлять, организовывать и оправдывать Бельзен; используйте его, чтобы составлять спецификации для газовых печей; используйте его для обесчеловечивания людей на протяжении двенадцати лет рассчитанного зверства. ...С языком что-то произойдет. Что-то от лжи и садизма поселится в самой сердцевине языка».
Другие авторы — к примеру, Оруэлл, - предполагали, что перемена, произошедшая с немецким языком под влиянием нацизма, имела место с другими современными языками вследствие бюрократизации, коллективизации и технизации. Соответственно, скиннерийский — просто одна из дегуманизированных, сциентистких идиом нашего времени, член семейства языков, служащих ненависти к человеку и его уничтожению. Что выделяет скиннерийский среди родственных ему наречий — языка юристов, медикализованного языка и психоаналитического жаргона — так это наивный, но заразный энтузиазм его создателя в деле разрушения мира посредством сознательного и намеренного разрушения языка.
Скиннер посвятил языку целый раздел в «О бихевиоризме». С прицельной точностью озаглавленная «Вербальное поведение», эта глава посвящена разрушению самой идеи языка.
«Довольно поздно в своей истории, - начинает Скиннер, - человеческий вид подвергся замечательному изменению: его вокальная мускулатура оказалась под воздействием оперантного контроля». Затем Скиннер объясняет, почему он стремится отделаться от слова «язык».
«Само различие между «языком» и «вербальным поведением» служит примером слова, нуждающегося в «менталистическом пояснении». Язык наделен характером предмета, чем-то таким, что человек осваивает и чем обладает … гораздо продуктивнее подход, согласно которому вербальное поведение — это поведение. У него особенный характер только потому, что что оно подкрепляется своим воздействием на людей...»
перевод: не говорите «язык», если хотите, чтобы получать от Скиннера только позитивное подкрепление.
Пожалуй, понимая, что большая часть того, что он говорит — это попытка вытеснить общепринятые метафоры метафорами его собственного выбора, Скиннер переистолковывает и саму метафору:
«В вербальном поведении один и тот же вид ответа, вызванный просто сходными стимулами, называется метафорой»
Очевидно, он предпочитает такое определение определению Аристотеля, согласно которому мы используем метафору, когда даем чему-то название, которое принадлежит другому предмету.
Наконец, Скиннер переопределяет и понятие «истины». Это определение настолько откровенно, оно настолько отталкивающее — по крайней мере, для меня — что им я и закончу эту серию цитат:
«Истина утверждения ограничена источниками поведения говорящего, контролем, который осуществляет текущее окружение, воздействием сходных обстоятельств в прошлом, воздействиями на слушателей, ведущими к уточнению или преувеличению, фальсификации и так далее».
Воистину, именно это Скиннер называет правдой. Он не говорит, что есть ложь. Или что есть отвод глаз. Ему и не нужно: он их проявляет.
РАБЫ БЕЗ ХОЗЯЕВ
Таковы причины, по которым я считаю Скиннера очередным мегаломаниакальным разрушителем, или возможным разрушителем, человечества - одним среди многих, от Платона до Тимоти Лири. В этой компании, однако, Скиннера отличает запредельная бесхитростность. Он отстаивает политическую систему, до которой прежде не додумался никто: а именно, такая, в которой каждым правят, но не правит никто!
Платон воображал утопию, в которой людьми превосходным образом будут управлять превосходные цари-философы: здесь же в качестве личности или действующего лица был бы уничтожен каждый — за исключением правителей. Ленин, Сталин и Гитлер — каждый из них обладал своей версией утопии: подобно платоновской, их утопиям было присуще уничтожение, действительное или метафоричное, больших групп человечества; однако некоторые индивиды по-прежнему оставались действующими лицами. Скиннер их всех превзошел еще одной, более глубокой версией утопии. Он сконструировал мир поступков без действующих лиц, мир дрессировки без дрессировщиков, рабов без хозяев, политиков без политики, хорошей жизни без этики, человека без языка. Надо полагать, такое достижение стоит титула профессора Гарвардского университета.
Томас Сас, 1974.
(1) mirabile visu (Лат.) чудное зрелище!
Опубликовано в русском переводе с разрешения автора. Цитирование или перепечатка приветствуются при условии ссылки на источник.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
