Выбор Сократа

Перед тем, как его приговорили к последовательно пятнадцати пожизненным срокам тюремного заключения, Джеффри Л. Дамер изложил судье Окружного суда графства Милуоки Лоренсу К. Грэму свое понимание совершенных им преступлений: «Я желал понять, что побудило меня быть таким порочным и злым», - сказал он, предваряя пояснение того, зачем же он пытал, убил и расчленил пятнадцать молодых людей и мальчиков: «врачи рассказали мне о моем заболевании, и теперь я могу немного утешиться».

Суд над Дамером демонстрирует глубоко укоренившееся в нас нежелание смотреть в лицо  основным фактам о природе человека и склонность скрывать, вместо этого, нравственный выбор и личную ответственность злодеев за непроницаемой ширмой правовых фикций и воспринятых буквально медицинских метафор.

Дамер заявил, что он виновен и безумен. Это создает противоречие в терминах. По крайней мере начиная с 18-ого века, в британской и американской правоприменительной практике объявление человека «безумным» означает, что у него отсутствует mens rea (преступный умысел), который отличает безличное событие, приводящее к ранению или смерти, такое как ураган, от  повлекшего ранение или смерть личного поступка, который, соответственно, может быть признан уголовным преступлением.

Профессор права в университете Пенсильвании Майкл Мур, признанный авторитет в сфере закона и психиатрии, излагает это следующим образом: «Поскольку психическое заболевание отрицает наше представление о разумности, мы не считаем душевнобольного ответственным... не будучи способны рассматривать его как в полной мере рациональное существо, мы, для начала, не можем подтвердить существенное условие тому, чтобы считать их действующими  в рамках морали лицами».

Это суждение объясняет, почему традиционная формулировка защиты по невменяемости звучит как «не виновен по причине безумия». Иными словами, адвокаты и психиатры рассматривают безумие — по крайней мере, в тех делах, где это служит их целям — в качестве условия, аннулирующего личную ответственность. Эта модель защиты по невменяемости опирается на аналогию со сценарием такого рода: не ведая об этом, прежде здоровый человек страдает от развивающейся опухоли головного мозга. Он стоит вверху эксалатора, с ним происходит приступ, он падает и сбивает с ног стоящего перед ним пожилого человека, тот падает и умирает вследствие  удара головой о ступеньку. Хотя человек переживший приступ, как физическое лицо, причинил смерть другого человека, он не подлежит какой-либо уголовной ответственности.

Формулировка «виновен, но безумен», таким образом, представляет собой стратегическую право-психиатрическую фикцию, цель которой — обеспечить помещение подсудимого в здание, называемое «больница», а не здание, которое называется «тюрьма».

И действительно, адвокат Дамера подчеркнул, что добивается не освобождения своего клиента, а только его содержания в психиатрической больнице, где его можно «изучить» - как если бы Дамер был объектом, а не  действующим в рамках морали лицом.  Большинство американцев, кажется, не беспокоит тот факт, что мы живем в обществе, где врачам делегированы государством полномочия помещать убийц в «больницы» и «лечить» их, против воли, от несуществующих  заболеваний.

Перед приговором Дамер заявил судье: «Я не хотел свободы. Откровенно говоря, я хотел бы себе смерти». Если и были какие-то сомнения в здравомыслии Дамера, это заявление должно их рассеять. Поскольку у каждого из нас лишь по одной жизни, приговор Дамера к пятнадцати пожизненным срокам представляет собой еще одну правовую фикцию — такую, которую мы, кажется, предпочитаем приговариванию его к смерти (в Висконсине нет смертной казни)  или просто к жизни без освобождения. И мы предпочитаем это тому, чтобы предоставить ему выбор умереть от своей руки.

В наши дни многие люди упражняются в не требующем особых усилий самодовольстве за счет выступлений против смертной казни. Поскольку многие люди желали бы вынести  смертные приговоры наркодилерам, но не действительным убийцам, я обычно избегаю обсуждения этого вопроса. Я, однако, хорошо запомнил дискуссию с одной юной дамой, отвергавшей смертную казнь на том основании, что она сама не смогла бы привести такой приговор в исполнение. Когда я напомнил ей о приговоре Сократу, она переменила тему разговора.

Я полагаю, что Общество Хэмлок и «доктор смерть» Джек Кеворкян – своего рода развлекательные репризы в шоу вокруг претензий на борьбу вокруг действительных границ нашего морального действования, окончательный символ которого состоит в праве на самоубийство – не для смертельно больных, не при содействии врачей, а в принципе.

Заключенный имеет право на библию, на адвоката, на посещения родственников, среди прочего. Если мы преодолеем фобии в отношении препаратов и самоубийства, мы сумеем добавить к этому списку право на пузырек с барбитуратами для каждого заключенного, который этого потребует (или, возможно, только для приговоренных к пожизненному заключению). Вместо этого, мы помещаем таких заключенных как Дамер, под круглосуточный «надзор для предотвращения суицида» и истолковываем их 'саморазрушение в духе леди Макбет' как свидетельство «непролеченного психического заболевания».

У нас есть право лишать людей, осужденных за значительные преступления, свободы. Но не достоинства. Для осужденных, выбор Сократа восстановил бы какую-то часть их утраченного достоинства. Для нас – всех остальных – он помог бы отчасти рассеять психиатрический туман, которого  мы напустили в систему правосудия.

Впервые опубликовано в журнале Reason в мае 1992 г. 

Что такое антипсихиатрия?

Словарь английского языка Merriam-Webster определяет психиатрию как “раздел медицины, который расcматривает психические, эмоциональные и поведенческие расстройства”. Википедия – как “медицинскую специальность, существующую для того, чтобы изучать, предотвращать и лечить психические расстройства у людей”. Эти описания не сообщают нам, что психиатр делает и какие действия от него ожидаются с точки зрения закона и профессии. Такое умолчание скрывает неприглядную истину: психиатрия – это принуждение, маскирующееся под заботу. Оно свидетельствует о том, что это скудное прикрытие настолько эффективно, а наше нежелание увидеть неприятную истину о себе и почитаемых нами учреждениях настолько велико, что большинство либертарных авторов как в прошлом, так и сегодня оставляют психиатрию на откуп самой себе.

Специалистов в медицине выделяют по тем диагностическим и терапевтическим методам, которые характеризуют их работу: патологоанатом исследует клетки, ткани и жидкости тела; хирург рассекает живой организм, удаляет пораженные ткани и восстанавливает неработоспособные части тела; анестезиолог приводит людей в состояние бессознательности и нечувствительности к боли; а психиатр – принуждает и извиняет. Он определяет невиновных индивидов в качестве “психически больных и опасных для себя и окружающих” и лишает их свободы. Кроме этого, он извиняет преступления, когда освобождает людей от ответственности за их действия и по их обязательствам, свидетельствуя в суде под присягой о том, что люди, виновные в нарушении закона, не отвечают за свои преступные действия.

Первая из этих двух практик называется “водворение в [психиатрическое] учреждение в неуголовном порядке”, вторая – “защита по невменяемости”. Эти право-психиатрические вмешательства представляют собой два столпа, на которых стоит то сооружение, которое мы называем “психиатрия”.

Ради справедливости, следует отметить, что психиатры, кроме этого, выслушивают и разговаривают с людьми, которые обращаются к ним за помощью. Однако это никак не выделяет их из среды всех остальных: практически каждый делает то же самое. Трудность, присущая психиатрии – очевидная, но слишком часто упускаемая из виду, - заключается в том, что этот термин обозначает две практики, радикально отличающиеся друг от друга: лечение - “исцеление душ” при помощи разговора и принуждение – контролирование людей при помощи силы, одобренное и санкционированное государством. Критики психиатрии, журналисты и общественность с одинаковой систематичностью не замечают разницы между языковой практикой консультирования клиентов, обратившихся за помощью по своему желанию, и судебной практикой принуждения-и-извинения в отношении пленников психиатрической системы.

Хлеб с маслом современного психиатра складываются из 1) выписывания рецептов на психоактивные препараты с претензией на то, что они терапевтически эффективны в отношении психических заболеваний; 2) выписывания этих препаратов людям, желающим их принимать, и принуждения людей, объявленных “психически серьезно больными” принимать эти препараты против своей воли и 3) превращение добровольных психиатрических пациентов, которые представляются “опасными для себя и окружающих”, в недобровольных психиатрических пациентов. В самом деле, у современного психиатра больше нет выбора отвергнуть применение силы в отношении пациентов: такое поведение расценивается как отступление от профессиональной ответственности.

В 1967 году моим усилиям подорвать претензии на нравственную состоятельность альянса между психиатрией и государством был нанесен серьезный удар: создание антипсихиатрического движения.
Знаменитый афоризм Вольтера «Господь да избавит меня от друзей, а о врагах я позабочусь сам» оказался более чем уместен к тому, что произошло после этого: хотя моя критика союза между психиатрией и государством прозвучала на двадцать лет раньше, чем произошло изобретение термина «антипсихиатрия» и его начали делать популярным, меня зачислили в «антипсихиатры», а мои критики не замедлили объявить меня «ведущим антипсихиатром» и на этом основании отвергнуть мои аргументы.

Отрицание психиатрическим истеблишментом моей критики понятия “психическое заболевание” и отстаивание им принуждения - в качестве лечения, а извинения преступлений - в качестве гуманизма, не представляло угрозы моей работе. Как раз наоборот.

Современные “биологические” психиатры молчаливо признали, что психические заболевания не являются и не могут являться заболеваниями мозга: как только предполагаемая болезнь оказывается установленным заболеванием, ее перестают рассматривать как психическое расстройство и относят к заболеваниям тела; или, в случае неизменного отсутствия такого свидетельства, она становится незаболеванием. Вот таким образом одна разновидность сумасшествия – нейросифилис – стала заболеванием мозга, а другая – мастурбационное безумие – была вычеркнута из списка заболеваний.

Неудивительно, что чем упорнее я напоминал психиатрам о том, что лица, помещенные в психиатрический стационар, лишены свободы, тем ревностнее психиатры настаивали, что “психическое заболевание – такая же болезнь, как и любая другая”, а психиатрические больницы  – полноценные медицинские учреждения. Так отстаивание психиатрическим истеблишментом принуждения и извинение преступлений укрепило мои доводы о метафорической природе психического заболевания, а также о важности делать различие между принудительной и договорной психиатрией.

Я достаточно давно утверждаю, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, а не болезни, что принудительные психиатрические отношения подобны принудительным трудовым отношениям (рабству), и большую часть своей профессиональной жизни провел, критикуя понятие психического заболевания, возражая против практик недобровольной госпитализации и настаивая на упразднении психиатрического рабства.

В конце 1960-х группа психиатров, ведомых Дэвидом Купером (1931–1986) и Рональдом Лэйнгом (1927–1989), начали критиковать традиционную психиатрию, в особенности, так называемые соматические лечебные меры. Однако вместо того, чтобы добиваться упразднения институциональной психиатрии, они задались целью заменить ее собственной разработкой, которую они назвали «антипсихиатрия». С помощью этого драматического, но ошибочного названия они привлекли внимание к себе – и отвлекли внимание от того, чем именно они занимались. Что по-прежнему включало в себя принуждения и извинения, основанные на психиатрической власти и авторитете.

Антипсихиатрия, таким образом, - это разновидность психиатрии. Психиатр в качестве профессионала здравоохранения – это обман. Точно так же и антипсихиатр. В книге «Психиатрия: наука лжи» я показал, что психиатрия, в качестве имитации медицины, представляет собой разновидность шарлатанства. В этой книге я покажу, что антипсихиатрия – разновидность альтернативной психиатрии – это шарлатанство в квадрате.

Мои работы не составляют часть психиатрии или антипсихиатрии и не принадлежат ни к одной из них. Они принадлежат к концептуальному анализу, общественно-политической критике, защите свободы и здравого смысла. Вот почему я отвергаю равно как психиатрию, так и антипсихиатрию.




Это эссе представляет собой отредактированное извлечение из книги Antipsychiatry: Quackery Squared, которая должна быть издана Syracuse University Press в сентябре 2009 года
Русский перевод подготовлен и опубликован с любезного разрешения автора