"...Вариант газовой камеры, и даже более жестокий"

Чтобы обсудить книгу, такую как «Кто сумасшедший?», необходимо, не вдаваясь в семантические и технические сложности психиатрии, прояснить некоторые основные моменты. Самый важный из них – понятие болезни. Когда человек говорит, что он болен, он, как правило, имеет в виду 

1) что он страдает (или считает, что страдает) от расстройства или ненормальности в деятельности его тела; и 

2) что он хочет (или, по крайней мере, готов согласиться) получить медицинскую помощь. 

Если первое из этих двух условий отсутствует, мы не считаем человека больным. Если отсутствует второе – мы не считаем его медицинским пациентом.

Медицинская практика на Западе исходит из научной предпосылки о том, что целью врача является диагностика и лечение расстройств человеческого тела и этической предпосылки о том, что предоставлять эти услуги он может только с согласия своего пациента.

Иными словами, врачи обучены лечить недомогания тела – а не экономические, нравственные, расовые, религиозные или политические «болезни». И они сами (за исключением психиатров) ожидают требования, а пациенты в свою очередь, ожидают от них, врачевания заболеваний тела – не зависти или ярости, ужаса или безрассудства, нищеты или глупости и других невзгод, преследующих человека.

Чтобы понимать психиатрию, нам требуется понять идею психического заболевания, отчасти происходящую из того факта, что человек может вести себя так, как если бы он был болен, не имея при этом болезней тела. Как же нам реагировать на такого человека? Обращаться с ним так, как если бы он был болен, или как если бы он был здоров? Сегодня считается постыдно нецивилизованным и наивно ненаучным, обращаться с ним как кем-то, кто не болен, - каждый считает, что такой человек очевидно болен, то есть «болен психически».

Я считаю такой подход серьезной ошибкой. Я считаю, что «психическая болезнь» - это метафорическое заболевание.

Эти рассуждения приводят к двум прямо противоположным точкам зрения на психическую болезнь и недобровольную психиатрию (то есть, психиатрию, которую пациент контролировать не может). Согласно одной, психическая болезнь подобна любому другому заболеванию, а психиатрическое лечение – любому иному лечению; согласно другой, такого понятия как «психическая болезнь» не существует, а недобровольное психиатрическое вмешательство – это пытка, а не лечение. Западных и коммунистических психиатров объединяет приверженность первой точке зрения. Разногласия между ними сводятся к тому, что считать психическим заболеванием, кого следует недобровольно госпитализировать и как его следует лечить, когда его туда поместили.

29 мая 1970 года Жорес Медведев, выдающийся биолог-антилысенковец, был, подобно многим другим русским интеллектуалам, заключен в психиатрическую больницу. Благодаря протестам выдающихся ученых и писателей как в России, так и за ее пределами, его освободили без малого три недели спустя. По моему мнению, его отчет интересен не доказательством того, что коммунисты проституируют психиатрию в политических целях, как утверждают братья Медведевы и соглашаются множество комментаторов – поскольку любые недобровольные психиатрические меры являются политическими. В каждом таком случае полицейская власть государства применяется для контроля индивидов, признанных источниками проблем для общества. Интересны, по-моему, взгляд Медведевых и их сторонников в России на советскую психиатрию, а также реакция западных журналистов и психиатров на ситуацию Медведева и советскую психиатрическую практику в целом.

Для начала, Жорес Медведев не критикует недобровольную психиатрию, и даже не задумывается о ней специально. Напротив, он в нее искренне верует: он знает, что некоторые люди здоровы, а некоторые – безумны; что здоровые люди должны быть свободны, а безумные – заточены в психиатрические учреждения, и что хотя он не врач и не психиатр, он может отличить здорового от сумасшедшего. Настаивая на том, что «… в обычном повседневном смысле, я нормально приспособлен к окружению», он неустанно протестует против «незаконности» госпитализации. Однако, он спешит убедить нас в том, что он не против психиатрии, и его взгляды в этом вопросе, как и во всех остальных, совершенно нормальны: «Теперь, в конце этого рассказа, я хочу подчеркнуть, что он определенно не был написан потому, что я считаю, будто в душевной болезни есть что-либо постыдное. Болезнь – это не порок, а неудача, заслуживающая сочувствия и сострадания. Как для пациента, так и для врача борьба с заболеванием может стать трудной и героической. Психические заболевания широко распространены… разумеется, никто не защищен от возможности стать жертвой психического заболевания – гарантий от какой-либо болезни просто-напросто не существует».

В поддержку такой точки зрения он приводит примеры «историй» Гоголя, Достоевского, Чехова, Хаксли, Дарвина, Толстого, Джека Лондона, Хэмингуэя и нескольких других людей, каждого из них в качестве душевнобольного. Иными словами, Медведев излагает психиатрическую пропаганду, неотличимую от официальной линии Американской медицинской и психиатрической ассоциаций.

Искренность психиатрических убеждений Медведева пошатнуть невозможно. Его вера в недобровольную психиатрию столь тверда и непоколебима, что он немедленно применяет ее в отношении  любимого старшего сына. Когда его мальчик проявляет поведение, которое Медведев описывает как «хиппи» - мы узнаем об этом в самом начале книги – «мы были вынуждены обратиться за советом к психиатру: то есть мы предприняли действия, естественные для родителей, шокированных неприемлемыми изменениями в характере ребенка в трудном возрасте».

Может быть, Медведев не понимал в это время того, что понял позднее: он пишет, что «психиатры играют все более важную роль во всем этом [в социальном и политическом использовании медицинских досье] – они могут тайно запретить молодому человеку доступ в учебные заведения или к поездкам за границу даже в качестве туриста, или объявлять о его пригодности или непригодности ко многим видам работ. Медицинские записи, хранящиеся в больнице или диспансере, способны причинить человеку такие же проблемы, как приговор суда или еврейское происхождение».

Из этого можно заключить, что Медведев очень хорошо понимает природу институциональной психиатрии (то есть психиатрических услуг, которые оплачивает и контролирует государство) поскольку здесь он правильно ее описывает - как систему социального контроля посредством наложения стигмы. Однако он этого не признает, настаивая на том, что психиатрия – это просто разновидность медицинской практики, которой «злоупотребляют» злые бюрократы. Он сам, разумеется, применял бы ее правильно. А именно, вот таким образом: «Мы, разумеется, слишком хорошо знаем о маньяках и фанатиках с «бредом реформаторства», которые были способны осуществлять массовые убийства, террор, геноцид – сюда входят Нерон, Гитлер, Гиммлер, Ежов. Берия, Сталин». Все это было бы патетически абсурдно и смешно, если бы не тот факт, что именно непоколебимая вера в мифологию душевной болезни и все то, что из нее проистекает, повлекла за собой бедствия, причиненные не только Медведеву, но и бесчисленным другим.

Чехов и Замятин достаточно давно понимали, что такое психиатрическое учреждение. Не столь давно это понял Валерий Тарсис – но не Жорес Медведев. Оказавшись лично жертвой этого медицинского преступления против человечности, он занимает позицию тех, кто его жертвой сделал – ведь он считает недобровольную психиатрию неправомерной пыткой не в отношении всех, кто ей подвергся, а только в отношении себя (и небольшого круга людей, которым он симпатизирует).

Более того, протесты русских интеллектуалов против психиатрического заточения Медведева, с таким восторгом поддержанные в западной печати, не столь обнадеживающи, как это кажется на первый взгляд. Поскольку, подобно Медведеву, авторы подчеркивают свою лояльность принудительной психиатрии. Чего они пытаются добиться – или так это выглядит – так это защитить человека из своей среды.

Среди протестовавших против госпитализации Жореса Медведева был Александр Солженицын. Он написал: «Пора бы разглядеть: захват свободомыслящих в сумасшедшие дома есть духовное убийство, это вариант газовой камеры, и даже более жестокий». (выделение Солженицына). Однако почему Солженицын возражает исключительно против психиатрического заточения здоровых? И что наделяет его уверенностью в том, что Медведев не был «безумен»? Представляется, что согласно законам о психической гигиене сообщества Массачусетс, Медведев подпадал под применимый стандарт «безумия», по которому человек должен быть «склонен вести себя так, чтобы явно нарушить установленные законы, обычаи, соглашения или мораль сообщества». В действительности, трудно вообразить себе кого угодно, кто не подошел бы под данный статут подлежащего госпитализации психически больного.

Было бы ошибкой объяснять это глупостью законодателей, составивших такие законы. Напротив, это доказывает их ум и дальновидность, поскольку туманность и всеохватность стандартов недобровольной психиатрической госпитализации служат поставленной цели – наделить дискреционной властью тех, кто исполняет законы о психической гигиене.

И в этом кроется несостоятельность достойного во всем остальном восхищения, призыва Солженицына. Что такого есть в понятии «психическое заболевание», что превращает человека, пораженного таковым, в подходящую жертву для преступлений против человечности? Если недобровольная психиатрическая госпитализация и «лечение» морально столь же неприемлемы, сколь и медицинские преступления нацистов, как они могут оказаться приемлемы по отношению к любому человеку, здоровому или больному, врагу или другу?

Иными словами, почему протест может быть направлен только против сожжения на костре людей, невиновных в ереси? Почему не распространять его также и против сожжения еретиков? Если мы видим, что недобровольные психиатрические вмешательства – это преступления, нам следует их упразднить. Если мы полагаем, что это лечение, то мы вынуждены проявлять бдительность в том, чтобы люди, которых подвергают этим мерам, в самом деле были «психически больны», и следовательно, заслуживали «помощи», столь заботливо им предоставляемой.

Призыв Солженицына, особенно фразы, в которых он высказан, однако, крайне важны. Странно, и удручает, лишь то, что он, а также журналисты и психиатры, его поддержавшие, не развивают аргумент до конца. Что они или не могут, или отказываются, увидеть поразительные сходства между прессой, контролируемой государством, и психиатрией, контролируемой государством. 

Когда государство контролирует прессу, как это имеет место в России, газеты печатают лишь то, что, граждане должны читать, по мнению государства. То, что люди желают читать сами, а государство этого не хочет, они или не могут получить, или должны читать в самиздате (копии книг, изготовленные самостоятельно).  То же самое происходит и с психиатрией. Когда государство контролирует психиатрию, как это имеет место в России, она назначает людям такое «лечение», которое они должны получать по его желанию. Если бы люди хотели получить психиатрические услуги для себя (но не для своих близких) по собственному выбору, им пришлось бы обращаться за ними в «самиздатную» психиатрию. Очевидно, что это невозможно по политическим причинам. Ведь вся психиатрия в тоталитарных государствах, и вся институциональная психиатрия – в нетоталитарных, состоит на службе у государства.

Более того, в заметном освещении со стороны западной прессы судьбы Жореса Медведева и других выдающихся русских, подвергшихся такому «лечению», а также протестов русских интеллектуалов  против этого, имеет место горькая ирония. Происходящее создает впечатление, будто такие психиатрические практики – это особенные искажения советской политической или психиатрической систем. Действительно, группы населения, которые американцы репрессируют с применением психиатрии, едва ли такие же, как те, которых репрессируют русские. Однако факты состоят в том, что американцы подавляют их больше, и подавляют подчас более жестоко, чем в России.

В психиатрических больницах США заключено приблизительно в три раза больше человек, чем в СССР. Эзра Паунд был в заточении тринадцать лет; Жорес Медведев – 19 дней. Джеймс Форрестол, Эрнест Хэмингуэй, Мэрилин Монро и Эрл Лонг – лишь немногие среди известных американцев, которых институциональные психиатры объявили сумасшедшими и поместили в сумасшедшие дома, тем самым помогая или их физическому разрушению, или духовному, или тому и другому. И где же были американские и британские Солженицыны, которые подняли бы голос в их защиту?

О советских ученых и писателях, по крайней мере, можно сказать, что они осознают инквизиторский альянс между (русским) государством и психиатрией, когда они его видят. Американские же писатели и ученые стоя аплодируют расправе, как если бы это была образцовая модель современного душевного лечения, как это заявляют ее вершители.

Скрытым за риторикой современной политики («капитализм», «коммунизм», «социализм», «демократия») и психиатрии («диагноз», «госпитализация», «лечение») остается простой и неизбежный вопрос:  что, в повседневной жизни гражданина, контролирует государство, а что – контролирует он сам? В России, государство контролирует найм на работу и поиски жилья, транспорт и медицину, промышленность и сельское хозяйство, образование и прессу. В Британии и Соединенных Штатах некоторые из этих областей по-прежнему находятся под личным контролем. Но не институциональная психиатрия: и в коммунистических, и в некоммунистических странах такие психиатрические вмешательства инициируются, продолжаются и прекращаются по воле институционального психиатра и его начальников.

Институциональная психиатрия, таким образом, представляет собой разновидность отношений клиента с экспертом, в которой что-то якобы делается ради клиента, в то время как на самом деле, ему это причиняют. Могло ли быть иначе? Если эксперт может посредством полицейской власти государства навязать себя и свои услуги клиенту, а клиент не вправе отвергнуть назначения такого эксперта – что ж, клиент попался.

В прежние времена такое учреждение, благосклонно воспринимаемое церковью и правоверным большинством, называлось «Инквизиция». В наши дни, такое же учреждение, благосклонно воспринимаемое интеллектуалами и наукой, называется – «движение за психическое здоровье».

рецензия на книгу Жореса и Роя Медведевых  "Кто сумасшедший?". Опубликовано в "New Society", 16 декабря 1971.

По дороге в терапевтическое государство

рецензия на книгу Валерия Тарсиса “Палата № 7”

Валерий Тарсис – литературный критик, писатель и переводчик.    В 1960-м году он переслал английскому издателю рукопись, в которой едко критиковалась жизнь в хрущевской России. Этот текст, озаглавленный “Сказание о синей мухе”, вышел в октябре 1962 года в Англии под псевдонимом Иван Валерий. В действительности, Тарсис не хотел пользоваться псевдонимом, и сам он в России не делал секрета из того факта, что передал рукопись для издания за границей. В августе 1962 года, спустя два месяца после появления “Сказания о синей мухе” в Лондоне, Валерий Тарсис был арестован и помещен в московскую психиатрическую больницу имени Кащенко. Вскоре новости о его судьбе дошли до Запада, и в февральском номере “Обсервер” 1963 года о нем появилась статья, подготовленная британским журналистом Эдвардом Крэнкшоу. В марте Тарсиса освободили.

Палата № 7 представляет собой отчет Тарсиса о том, что с ним происходило в “лечебнице для душевнобольных”. Он написал ее вскоре после освобождения, а летом 1964-ого года переправил в Англию. Главный герой этой автобиографической повести, русский писатель Валентин Алмазов, арестован и помещен в психиатрическое учреждение по тому же самому обвинению, что и Тарсис. Он удерживается в знаменитом русском сумасшедшем доме “Канатчикова дача” - расхожее название психбольницы имени Кащенко, и освобождают его после протестов на Западе.

Таковы, в кратком изложении, сюжет “Палаты №7” и канва событий, которые за ними стоят.

Что мы можем вынести из нее?

Я просмотрел много американских и английских комментариев к этой книге. Все они рассматривают ее исключительно как произведение, посвященное политической критике режима. Почти за год до американского издания книги такое истолкование предложил С. Л. Залзбергер в выпуске “Нью-Йорк Таймс” за 28 октября 1964 года:

“Хрущев... сражается с писателями, под влиянием его реформ оживившимися в достаточной мере, чтобы требовать полной свободы. Хрущев нанес ответный удар, ограничив несколько самых смелых голосов – но не в тюрьмах или концлагерях, а в психиатрических учреждениях и санаториях".

Кратко обозрев книгу и отметив, что “материальные условия в палате № 7 не слишком плохи... все, чего им [“пациентам”] недостает – это свобода”, Залзбергер делает вывод:

“Рассматривая эту странную книгу, остается гадать, способна ли система, создавшая при Хрущеве Палату № 7 в качестве заведения, расположенного на полдороги к тюрьме, так или иначе повлиять на самого Хрущева. Во времена Сталина политическое падение заканчивалось в пыточной камере, камере смертников или сибирском лагере за колючей проволокой. Хрущев, к его чести, практически покончил с этим...”

Предположение, что Палату № 7 следует рассматривать как политический комментарий в отношении современного советского общества, развивает Элиот Грэхэм. Тарсис стремился опубликовать палату № 7 на Западе, пишет Грэхэм, “потому что хотя советское правительство заявляет, что политзаключенных в Советском Союзе нет, практика помещения неудобных граждан в сумасшедшие дома, как представляется, распространилась широко, и это шокирует тем более, что подобное можно проделать с человеком без суда, а срок его заключения неограничен”.

На мой взгляд, данные комментарии не отражают глубоких уроков, которые содержатся в этой книге. Что мы обнаруживаем, рассматривая ее как описание психиатрической госпитализации – в данном случае, разоблачение советской психиатрической системы? Эту же самую претензию – что их лишают свободы необоснованно и несправедливо – высказывают люди, помещаемые в сумасшедшие дома по всему миру. Как мы решаем, справедливо такое утверждение или нет?

Ирония Палаты № 7 ускользнет от тех, кто не поставит на место Валерия Тарсиса немца, француза или американца. Допустим, американский поэт помещен в психиатрическую больницу, но при этом заявляет, что он здоров. Кто ему поверит? Валерий Тарсис пробыл в заключении шесть месяцев; Эзра Паунд – тринадцать лет.

Наша логика в отношении недобровольной психиатрической госпитализации очевидно такова: если русский помещен в учреждение для сумасшедших, это потому что он здоров, но слишком сильно любит свободу. Если американец помещен в учреждение для сумасшедших, это потому что он безумен, а свободу любит столь мало, что лишая его свободы, мы предоставляем ему “терапевтическую среду”. “Вот единственный суд, - провозглашает судья в Чикаго, - в котором подсудимый выигрывает всегда. Если его освобождают, это значит, что он здоров. Если его госпитализируют, то это для его же собственного блага”. Пожалейте бедных русских, лишенных таких гарантий “гражданских прав душевнобольного”!

В действительности, замечания Тарсиса о психиатрии и психиатрах куда более глубоки и беспощадны, чем его наблюдения о советском обществе или о советской политической системе. Вот несколько примеров.

Главный герой, Алмазов, силой доставлен в больницу. “Утром главный московский психиатр допрашивал Валентина Алмазова. Именно допрашивал, как следователь преступника. В кабинет к нему Алмазова привел стражник, который во время допроса оставался за дверью. Янушкевич даже и не пытался делать вид, что он разговаривает как врач с больным, он даже не упомянул о болезни, видно, привык уже к тому, что он полицейский. Упитанный, розовощекий, самоуверенный, он снисходительно поглядывал на Алмазова...»

Вот как сам Алмазов видит эту ситуацию: «...я вас врачом не считаю, человеком еще меньше. Ваше заведение вы можете называть больницей, но я его считаю тюрьмой, куда меня бросили, как это водится у фашистов, без суда и следствия. И если вы не хотите скандалов, то давайте условимся. Я — узник, а вы — мой тюремщик. Никаких разговоров о медицине, здоровье, родных не будет. Никаких лекарств, исследований. Ясно?»

Очевидно, у Алмазова отсутствует адекватная самооценка: бедняга даже не понимает, что он болен!

Далее следует красноречивый диалог между Алмазовым и профессором Штейном, одним из самых неприглядных психиатрических персонажей в больнице:

« — Ну что ж, давайте знакомиться, Валентин Иванович, — с напускной развязностью начал Штейн. — Меня зовут Абрам Григорьевич. Расскажите, как вы попали сюда, как заболели.

Алмазов посмотрел на Штейна исподлобья таким уничтожающим взглядом, что тот даже заерзал на диване.

— Знакомиться с вами у меня особенной охоты нет, но вынужден. А привезли меня сюда полицейские. Здоровье у меня отличное, а ваша задача расстроить его. Предупреждаю, это вам не удастся.

— Неважно, как вы сюда попали. Но имейте в виду, что здоровые сюда не попадают.

— Точно так же говорили чекисты на допросах. Невинные не могут попасть в советскую тюрьму, — говорили они, — а тот, кто это утверждает, — антисоветский человек. Значит, ему место в тюрьме... Ну, а теперь сталинские тюрьмы заменены сумасшедшими домами».

Будет ошибкой полагать, что Палату № 7 населяют исключительно политические диссиденты. Многие среди узников – обычные люди, вроде пожилого мужчины, который преграждал дорогу сексуальным аппетитам своей супруги. Врач-психиатр Анна советует своей подруге Татьяне: 
— Дело очень простое. Напиши нам в диспансер заявление, что муж, который значительно старше тебя и уже страдает импотенцией, устраивает тебе бесконечные сцены ревности и даже грозит. 
— Да, он однажды кричал: «Я тебя убью...» …

Я был удивлен и даже обрадован взглядами, которые Тарсис вкладывает в уста профессора Нежевского. Профессор Нежевский – пожилой психиатр, которого коробят полицейские методы его советских коллег. Он говорит французскому психиатру Рене Жийяру: “Я несколько раз пытался говорить в министерстве о ваших методах лечения, но там и слушать не захотели. ... у вас избегают применения лекарственной терапии, в лечебницах запрещается строжайше всему персоналу произносить слово «больной», вы лечите, только изменяя образ жизни пациента: полная свобода время препровождения, передвижения...»

Жийяр отвечает:  
— Значит, вы только ограничиваетесь таблетками счастья? 
— Да, таблетки счастья, как вы их метко назвали, — все эти аминодины, анадаксины и прочая муть, на которою наши эскулапы молятся.  

И так до тех пор, пока в конце концов, Жийяр не произносит:  
— Принудительное лечение — это варварство, дикость, и мы на это никогда не пойдем. В нашей жизни есть, конечно, темные места, но на свете без теней не обойдешься. Всякое насилие отвратительно. Особенно идейное, душевное». 

В день, когда я пишу эти строки, отчасти в ответ на демонстрации Конгресса расового равества и молодежи, сжигающей свои призывные билеты, Уильям Уолш, мэр Сиракуз, предложил «законодательную программу из шести пунктов, нацеленную на снижение преступности и гражданского неповиновения среди молодежи ...» Уолш требует, чтобы «центр по исследованию и лечению несовершеннолетних делинквентов включили в новый, планируемый здесь центр психического здоровья стоимостью в несколько миллионов долларов». 

Нет, палата №7 имеет место не только в Москве. Не является она и недавним изобретением. Психиатрические меры были с нами столетиями. Наследие процессов над ведьмами, они представляют собой одно из проявлений перехода — в западных обществах — от теологического к светскому, и от магического — к «научному» методам социального контроля. Однако только после создания в современных обществах обширной психиатрической бюрократии недобровольная психиатрическая госпитализация стала одной из главных полицейских сил власти современного государства. Приписывать это зло только коммунизму или только капитализму было бы чрезмерным упрощением ситуации и бегством от проблемы.

И действительно, обращаясь к чеховской Палате № 6, Тарсис признает, что понимает это. Чехов, сам будучи врачом, главным героем сделал не пациента, а психиатра — доктора Андрея Ефимыча. Доктор, как честный человек, вскоре понимает что не сможет вынести задачу, за которую он поневоле взялся. Затем он совершает смертельную ошибку, вступив в беседу с пациентом — как будто с сумасшедшим такое возможно! Следует драматическая развязка: психиатра объявляют безумным, помещают в отделение, и после избиения смотрителем он умирает от удара. До того, как его объявили сумасшедшим, чеховский психиатр говорит следующее:  


«Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим». 

Чтобы не упустить смысл Палаты №7, небходимо понимать два факта. 1. Ни недобровольная психиатрическая госпитализация, ни ее политическое применение или злоупотребление ею не были изобретены Советами. 2. За недобровольной госпитализацией скрывается фундаментальная логика, принятая по всему миру несколько столетий тому назад и широко признаваемая поныне. Согласно ей, «гуманно» и «полезно» лишать человека свободы — то есть, права, второго по значению, следом за правом на жизнь — на основании «душевного заболевания» (или потому, что такое «заболевание» делает его «опасным для себя и окружающих»); коль скоро это так, остается единственный вопрос — определить что такое психическая болезнь и как она устанавливается, или кто собственно болен.

Так, объясняет Тарсис, «было общепризнанно, — руководителями, врачами, идеологами, писателями, — что если человеку не мил социалистический рай, он — сумасшедший и его надо лечить». Каждое из современных государств на протяжении последних полутораста лет выработало собственные теории и определения безумия. Именно в этом политический и психиатрический анализ Палаты № 7 должны прийти к одному и тому же: к лучшему пониманию светского общества, его бюрократий и методов социального контроля, и среди них — институциональной психиатрии.  

Список известных людей, лишенных свободы при помощи психиатрического заточения, занял бы несколько страниц. Среди них были государственный секретарь Форрестол, губернатор Эрл Лонг, генерал Эдвин Уокер, Эзра Паунд, Эрнст Хэмингуэй и Мэри Тодд Линкольн в США; в Германии — Марга Крупп, жена Фрица Круппа, госпитализированная Кайзером за шум, поднятый ее жалобами в отношении гомосексуальных оргий мужа; в Австро-Венгрии — Игнац Земмельвейс, открыватель родильной горячки, оскорбивший коллег и общественность высказыванием взгляда о том, что эта болезнь вызывается грязными руками врача. 

Совсем недавно люди верили, что рабство — хорошее установление, при условии что порабощению подвергаются те кто надо; в исторической последовательности, кем надо были побежденные на войне, затем язычники, затем негры. В конце концов, человечество пришло к выводу, что рабство — основополагающее преступление против человека, кого бы ни заносили в класс рабов, и по какой бы причине этого ни делали. 

Я считаю недобровольную психиатрическую госпитализацию таким же основополагающим преступлением против человека. Ни одному взрослому человеку роль «больного» не должна быть навязана силой государственной власти. Единственное отклонение, в котором правительство должно быть способно обвинить человека — это нарушение закона. И когда его обвинили таким образом, он разумеется должен обладать всеми гарантиями, которые предусмотрела Конституция. 

Много лет назад Бертран Рассел предсказал, что что коммунистический Восток и свободный Запад начнут сближаться под давлением сил коллективизма, и будут сближаться до тех пор, пока разница между ними не станет неразличима. Спустя годы Оруэлл предупреждал о таком бесславном будущем в «Скотном дворе». 

Последний параграф книги звучит так: 

«Двенадцать голосов злобно перебранивались, отличить, какой из них чей, было невозможно. И тут до животных наконец дошло, что же сталось со свиными харями. Они переводили глаза со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, теперь было невозможно».

Природа «машины», сводящей воедино человека и свинью, представляется очевидной — это современное государство, будь оно полицейским государством Востока или бюрократическим государством Запада. 

Вытесняя «личное счастье» человека «общественным», современные общества стремятся отлучить индивида от полиса, таким образом лишая его права голоса при решении любых вопросов, за исключением его самых обыденных интересов. Результатом становится человек, лишенный политики. Стоит ли, в таком случае, удивляться тому, что современный «психологический человек» интересуется психическим здоровьем куда больше, чем свободой? Так личность становится все меньше и меньше гражданином, и все больше и больше — пациентом.  

Очевидна, однако, не только роль современного массового бюрократического общества как апарата, который деполитизирует человека. Ясно также, что институциональная психиатрия — его важная деталь. Русские называют ее «Палата № 7» или «Канатчикова дача». Мы называем ее государственная психбольница или центр душевного здоровья. Вот так тоталитарная тирания и народная (неконституционная) демократия стремятся навстречу друг другу - в терапевтическом государстве. 

Впервые опубликовано в  New Republic, 11 Dec. 1965