PRIMUM NON COERCERE: частные услуги и общественная помощь

    

Кто платит трубачу, тот и заказывает музыку.

          Пословица

 

 Исторически, медицинский уход представлял собой частные услуги, которые врачи оказывали людям, обращавшимся к ним за помощью. Оплачивая услугу, получатель (“пациент”) делал выбор в пользу медицинского вмешательства, которое он желал получить от врача и на которое он тем самым выражал, хоть и неявным образом,  свое согласие. Именно это мы подразумеваем под частной или персональной медицинской помощью.

 С древнейших времен, однако, существовал и другой вид медицинских услуг. Примером таковых служит медицинская помощь, которую греческие рабовладельцы предоставляли своим рабам. В диалоге «Законы» Платон следующим образом противопоставляет эти две разновидности медицинской помощи:

 ... И вот не подметил ли ты, что врачи-рабы, хотя в городах болеют как рабы, так и свободные люди, лечат по большей части рабов, снуя повсюду и принимая их у себя в лечебницах? Никто из подобных врачей не дает своим пациентам-рабам отчета в их болезни да и от них этого не требует, но каждый из них, точно он все доподлинно знает, с самоуверенностью тирана предписывает те средства, что по опыту кажутся ему пригодными, вслед за чем поднимается и удаляется к другому больному рабу. Таким образом, он немало облегчает господину заботу о своих больных рабах. Врач же из свободных пользует и лечит большей частью людей такого же рода. Он исследует начало и природу их болезней, беседует с больным и его друзьями, так что и сам получает кое-какие сведения о тех, кого лечит; вместе с тем, насколько это в его силах, он наставляет больного и предписывает ему лечение не прежде, чем убедит в его пользе. Такой врач путем убеждения делает своего больного все более и более послушным eму и уж тогда пытается достичь своей цели, то есть вернуть ему здоровье. Так какой же из этих двух врачей применяет лучший способ лечения (то же можно спросить и об учителях гимнастики)? Кто лучше: тот ли, кто употребляет двоякий способ для достижения своей цели, или тот, кто держится одного способа, к тому же более сурового и худшего из двух возможных? 1

 Чем больше перемен, тем больше все остается по-прежнему. В большинстве государств сегодня некоторые люди получают медицинскую помощь со стороны государства в качестве социальной услуги, а другие сами приобретают ее для себя у свободного профессионального врача в качестве личной услуги. В рамках каждого из этих заведенных порядков помощи параметры сделки устанавливает плательщик.

 Развитие врачевания сумасшедших в частных сумасшедших домах Англии XVIII века ввело в отношения между врачом и пациентом новый элемент: принуждение безумца, то есть, использование санкционированного государством применения силы для предоставления «услуги», де-факто против воли пациента, однако де-юре, ради его блага. 2

С этого времени практика психиатрии непосредственно опиралась на принуждение. Более того, хотя столетие или два тому назад этот факт широко признавали, сегодня считается дурным тоном указывать на роль принуждения в психиатрии. Вежливым считается подчеркивать сходства между (договорной) практикой медицины и  (принудительной) психиатрической практикой. 

 Образный ряд и словарь «терапии» приобрели столь мощное влияние, что в эту ловушку угодили многие люди и организации. Я имею в виду термин «пользователи услуг», применяемый в отношении получателей принудительной психиатрической помощи, которые сами себя часто называют «выжившими» в психиатрии (psychiatric survivors). Бывший пациент психиатров должен быть либо первым, либо вторым.  «Выживший» не является «пользователем» тех мер, посредством которых ему удается пережить свои несчастья. Люди, попавшиеся в паутину наших войн с психическими заболеваниями и суицидом – это не «пользователи психиатрических услуг». «Пользователями психиатрических услуг» по праву могут называть себя другие люди – те, кто использует систему в своих личных целях, для того, например, чтобы ослабить уголовное наказание или избежать его. Называть людей, которых заключали в сумасшедшие дома и держали там, «пациентами» было издевательством над терминологией. Заточать людей в сумасшедших домах и называть их «пользователями» психиатрических услуг – такая же насмешка над терминами. В нормальном смысле слова, пользователь услуги – например, такси или телефона – выбирает и оплачивает то, чем он желает воспользоваться, и что он получает.

 Недавно по этому вопросу была опубликована статья под заголовком “Поощряя участие пользователей в предоставлении психиатрических услуг».3  Отметим, что человек, намеренно избегающий получения определенной услуги, пользователем не является. Вот настолько это просто. Другое типичное для прессы сообщение озаглавлено так: «Голоса пользователей: взгляд пользователей психиатрических услуг на больничную и социальную помощь» 4 

Из этой публикации мы узнаем, что «В целом, исследование показывает, сколь немногие пользователи услуг вовлечены в определение сути услуг, которые они получают». Это не мешает, однако, [авторам] претендовать на то, что недобровольно госпитализированные психиатрические пациенты «имеют голос». Как правило, они его не имеют. Если этому голосу дают звучать, то в весьма заглушенном виде. Пациенты психиатров долго страдали от извращений языка медицины. Усугубление этих извращений не восполнит их страданий и не облегчит их тягот.

 

На протяжении многих лет я получал поток писем и посланий по электронной почте от бывших психиатрических пациентов. Вот типичный пример:

Я – аспирант по психологии. Несколько месяцев назад меня недобровольно поместили в психиатрическое отделение обычной больницы. Я чувствовал себя подавленным; в поисках поддержки, я позвонил родителям и сказал, что подумываю о самоубийстве. Они немедленно известили полицейских, которые приехали ко мне домой, надели на меня наручники и отвезли  в местное психиатрическое учреждение. Там меня посадили в холле, посреди пациентов-психотиков. Я пробыл там пять часов, пока психиатр не осмотрела меня. Проговорив со мной около десяти минут, она решила что “в моих наилучших интересах” будет поместить меня в психиатрическое отделение. Естественно, я возражал, так как считал, что вырывание меня из  повседневной жизни причинит мне больше вреда, чем пользы. Она, однако, не проявила соучастия и отправила меня обратно в холл. Я просидел там более 12 часов, на протяжении которых она фланировала мимо меня несколько раз, даже не взглянув в мою сторону. Когда меня доставили в психиатрическое отделение, то поместили в одну комнату с активно психотичной женщиной. Здесь меня продержали все выходные, и ни один сотрудник больницы не подошел ко мне и не спросил, а почему собственно я чувствую себя в депрессии. Мне предложили селексу (антидепрессант) и я принял ее только после того, как медсестра сообщила, что отказ принимать лекарство расценят как “резистентность” и это отложит мою выписку. От селексы мне стало так плохо, что я едва мог подняться с постели. Хотя дежурный психиатр видел мою реакцию на препарат, он и не подумал о снижении дозировки или смене препарата. Утром в понедельник я встретился с психиатром, и он сказал, что я останусь в больнице. Я спросил, каким образом он пришел к такому заключению, учитывая, что он не общался со мной с того момента, когда я поступил в больницу. Он ответил: “У меня имеется опыт”. Далее он сказал, что у меня есть “проблема контроля” - я отказываюсь передать контроль над ситуацией персоналу больницы. Я был шокирован. Никогда прежде мне в голову не приходило того, что цель психиатрической помощи – отобрать контроль у пациента.  Очевидно, что пациентов, которые задают вопросы, считают наглецами. Наконец, спустя пять дней после моего поступления меня освободили из больницы... я подавлен еще сильнее, чем до госпитализации, вследствие шока от опыта, полученного в системе охраны психического здоровья”.

Кто этот молодой человек – “выживший”, пользователь или просто жертва “систему охраны психического здоровья”? Я давно настаивал на том, что заключение в психиатрической больнице – это лишение свободы, что психические заболевания – это фиктивные болезни, и что психиатрическая система представляет собой не правомерное ответвление медицины, а ублюдочную отрасль правоприменения. 

Целью моей критики, рассматривая недобровольную психиатрию в качестве учреждения, сходного с недобровольным трудом, было упразднение психиатрического рабства, а не  “реформа” такового или замещение его “лучшей” системой. Неудивительно, что такой взгляд не снискал поддержки со стороны профессиональных кругов. Напротив, на протяжении последних пятидесяти лет мы наблюдали расширение и распространение принудительных психиатрических практик из закрытых коридоров психбольниц во все закоулки современного общества.4 

 ***

 На протяжении тысячелетий принцип  “Primum non nocere” (прежде всего, не навреди) служил адекватным нравственным руководством для врача в его отношениях с пациентом. Это правило работает до тех пор, пока пациент и врач согласны в том, что считать ущербом, а что считать помощью. Оно перестает действовать, когда стороны утрачивают согласие. Оно утрачивается полностью, когда доктор определяет свое вмешательство как терапию, пациент – как пытку, и если доктор наделен обязанностью и властью налагать свое вмешательство на пациента вопреки желанию последнего. Именно это произошло в момент,  когда врачеватели ума (психиатры) заменили врачевателей души (священников), получив от государства полномочия лечить “безумных” людей как умственно неполноценных, решая за них, что именно будет отвечать их наилучшим интересам. С этого времени принцип “Не навреди” стал источником непрекращающейся серии  душераздирающих трагедий – медицинской, правовой, экономической и социальной. Психиатрам требовалось ограничение принципом “primum non coercere” (“Прежде всего, не принуждай”). Они не получили такового, и трагическая история психиатрии продолжается. 

 Жизнь – это страдание. Страдание реально. Психическое заболевание – нет. Вот одна из причин того, что психиатрическая помощь столь неизменно оборачивается причинением ущерба так называемому душевнобольному. Другая причина этого в том, что с психиатрическим пациентом - предположительно, больным человеком – всегда обращались как с заключенным, а не как с пациентом. В 1889 году Карл Вернике, один из родоначальников нейропсихиатрии, отметил: “медицинское лечение   душевнобольных начинается с ущемления их личной свободы, что делает необходимым присутствие врача, который, в наиболее неоотложных случаях, посредством своего экспертного медицинского свидетельства помещает больного, против его воли и при помощи принудительных мер [Zwangsmitteln], в закрытое учреждение или заключает его у себя [врача] в доме.  Закон в цивилизованных государствах, рассматривающий защиту права личности на свою личную свободу  в качестве первостепенной обязанности, может доверить такую власть только квалифицированным врачам.”5  

 Свобода и ответственность - ключевые нравственные понятия политического и философского дискурса. Что эти слова означают? В классическом либеральном (либертарианском) смысле, человек свободен, если он не находится под принуждением, исключая принуждение со стороны представителей государства, единственных исполнителей узаконенного насилия. В 1891 году Верховный суд США постановил, что “ни одно право не является более священным, или более тщательно охраняется законом, чем право каждого человека на обладание и контроль своей собственной личности, в отсутствие ограничений или вмешательства со стороны других... право на собственную личность можно назвать правом на полную личную неприкосновенность: правом оставаться в покое, самому по себе."6

Сегодня такой взгляд считается устаревшим, не соответствующим нуждам современного человека в обществе массовой культуры.

 С современной либерально-этатистской точки зрения, человек свободен лишь тогда, когда он владеет минимальными ресурсами. Сэр Уильям Беверидж (1879-1963), один из основателей британского государства всеобщего благополучия, изложил это следующим образом: “Свобода подразумевает больше, чем свобода от произвола со стороны Правительств. Она означает свободу от экономического подчинения Нужде, Убожеству и другим общественным порокам... голодающий человек не свободен, потому что пока он не накормлен, он не в состоянии подумать ни о чем, кроме утоления неотложных физических нужд... он сведен с положения человека до положения животного.” 7

 В прошлом такая благотворительная помощь, когда это происходило,  предоставлялась добровольно, в качестве нравственно-религиозной обязанности со стороны семьи, церкви или общины. Сегодня,  в коммунистических экономиках, где государство владеет всем и производит все, а равно и в капиталистических экономиках, где государство не владеет ничем, не производит ничего и существует на налоги, “благополучие” предоставляется правительствами,“волей народа”  уполномоченными принуждать того, кто не голодает, кормить голодающего.  Если “охрана душевного здоровья” рассматривается в качестве услуги, в которой в наибольшей степени нуждаются люди, менее всего желающие или способные обеспечить ее для себя, начинаются массовые злоупотребления институциональной психиатрии. 

 Претендуя на то, что “психические заболевания – такие же заболевания, как любые другие”, психиатры настаивают на том, что основополагающие понятия медицинской и психиатрической практики - одни и те же. Это не так.

Предположение, что человек, потерявший некоторые умственные или физические способности, более не является свободным субъектом, существующим в пределах норм морали и следовательно,  нуждается в освободительно-медицинских услугах психиатров, представляет собой психиатрическую фикцию, основанную на веровании, что человек, “утративший разум”, по факту также утратил и свободу воли. Следовательно, он нуждается в помощи со стороны государства  в том, чтобы восстановить свою свободу. Эта семантическая гимнастика  превращает отнятие у психиатрического пациента его свободы в освобождение его от “болезни”.

Что ж,  давайте продираться сквозь туман. “Сумасшедший, - говорил Г. К. Честертон, - это не тот, кто утратил разум. Сумасшедший – это человек, утративший все, кроме разума”. Взрослый человек, не виновный в совершении преступления, но тем не менее, ограниченный законом в своих поступках, порабощен, а не свободен. В современном мире единственные, кто наделен властью порабощать таких людей – это психиатры при сотрудничестве судей и судебной системы. Единственное средство против рабства любого рода составляет, и всегда составляла, свобода. Только свобода облегчит существование как раба, так и рабовладельца, чье порабощение хорошо понимали во времена так называемого рабства, но вовсе не понимают в наши дни психиатрического рабства - возможно, потому, что не называют его своим именем. Единственное решение для этой разновидности санкционированной законом формы  господства и подчинения также представляет свобода: “пациента” - от его “врача”, а психиатра – от его обязанности принуждать, контролировать своего так называемого пациента, а также быть в ответе за него.  Этот освободительный императив побуждал к действию британских и американских аболиционистов в прошлом, и он должен побуждать к действию психиатрических аболиционистов нашего времени. 

Дабы читатель не пришел к заключению, что я ломлюсь в открытую дверь, и что психиатрическое принуждение стало ныне столь редким, что внимания, которое уделялось ему в прошлом, оно не заслуживает, стоит рассмотреть нижеследующие сведения.  Салли Сэтел, психиатр из Йельского университета, выдающийся эксперт по зависимости и защитник психиатрического принуждения заявляет: “Для зависимых, сила – лучшее лекарство”.8 

Мэсиа Гойн, бывший президент Американской психиатрической ассоциации, поясняет: “Мы можем заключать договора со строителями, страховщиками и продавцами автомобилей, но не с пациентами”. 9 С психиатрическими пациентами  “мы”, психиатры, должны использовать принуждение; а если мы его не используем, то можем предстать перед судом по обвинению в профессиональной небрежности. Пожалуй, наиболее известным защитником широкого использования недобровольных психиатрических вмешательств  является психиатр Э. Фуллер Торри, учредитель Центра по адвокации лечебных мер (TAC) - некоммерческой организации, нацеленной на упразднение законных и клинических препятствий для лечения острых психических заболеваний.  Первоначально центр был частью Национального союза психического здоровья (National Alliance on Mental Illness, NAMI). Центр добивается принятия законов, допускающих недобровольное амбулаторное направление на лечение (Assisted Outpatient Commitment, AOC)  в отношении лиц, которые, в силу симптомов неизлеченного острого психического заболевания или становятся опасны, или нуждаются в лечении и неспособны вынести адекватное суждение касательно лечения. Согласно веб-странице организации, центр отстаивает “уничтожение правовых и клинических барьеров для своевременного и гуманного лечения американцев, которые отказываются от помощи,

 с диагнозами острых психических расстройств”. TAC стремится распространить недобровольное лечение на людей с острыми психическими расстройствами, не желающими получать таковое. По их мнению, существующие федеральные законы и законы штатов  затрудняют лечение людей с психическими заболеваниями, в наибольшей степени рискующими стать бездомными, попасть под арест, насилие, госпитализацию или совершить самоубийство.10

 Библия не однажды напоминает нам: "Ибо не переведется нуждающийся на земле; поэтому я и повелеваю тебе, говоря: раскрыть ты должен руку брату твоему, бедному твоему и нищему твоему в земле твоей”.  Все народы и общества сталкивались с этим вызовом – как будет наилучшим образом поступить в отношении, назовем это так, “проблематичных людей”. В восемнадцатом веке, главным образом вследствие Просвещения, возросшего влияния науки и отделения церкви от государства,  западные государства решили занести таких людей – которых не объединяло ничего, кроме того, что их считали нежелательными и создающими проблемы – в душевнобольные, и поручить уход за ними, их принуждение и излечивание, определенным представителям медицинской профессии. Это стало само по себе величайшей ошибкой, а также источником множества других, проистекавших из нее  ошибок. В результате мы имеем дело с социальной реальностью психического заболевания и его всеохватывающих полутонов: психиатрические диагнозы, выдаваемые за медицинские заболевания; группы людей, авторитарным образом объявленных “психически больными пациентами”, которых, невзирая на то, что продемонстрировать наличие заболевания у них невозможно, зачастую признают “опасными для себя или окружающих”;  законное разграничение общества на два класса людей, здравомыслящих и безумцев; предрассудок, согласно которому здравомыслящие – субъекты, действующие в границах морали, и следовательно,обладающие правами и ответственностью, которых не имеется у безумцев или которых они лишены должным образом. В последние годы [этот предрассудок] дополнили выдающимися исключениями и дополнениями. При таких делах исправление изначальной ошибки едва ли вероятно в обозримом будущем.

Отношения между людьми строятся на двух опорах – сотрудничестве и принуждении. Сотрудничество требует взаимного уважения и экзистенциального равенства, и это условие совместимо с экономическим, когнитивным или социальным неравенством. Принуждение – это угроза применить силу для того, чтобы добиться подчинения со стороны другого. Если оно санкционировано законом, мы называем его “правоприменение”. Если оно обосновано медициной, мы называем его “терапией”. Если нет ни одного, ни другого, мы называем его “преступление”. Если мы принуждаем индивида, мы не можем ему помочь теми способами, которые требуют его сотрудничества. Господство над взрослым унижает его и умаляет его достоинство. Обещание освободить невиновного в преступлении взрослого, заключенного в психиатрическом учреждении, при условии, что он подчинится нашей нежелаемой им “помощи”, усугубляет уничижение. Он справедливо ожидает того, что сперва его освободят, а затем он решит, в помощи какого рода он нуждается и какой он хочет, если она вообще нужна ему. Психиатры упорствуют в преданности противоположному принципу. Сначала, они желают принудить так называемого пациента, дабы “восстановить” его способность к пониманию. Затем, если пациент соглашается на услуги того вида, которые предлагает врач, они готовятся признать его  здравомыслящим и “лечить” его так, как если бы он согласился на лечение добровольно. Это довольно неприглядная игра слов.

Люди зачастую объявляют о том, что принуждают Другого лишь для того, чтобы удовлетворить  не свои собственные потребности, а его нужды, которые он сам удовлетворить не может в силу целого ряда действительных или надуманных причин. Родители, священники, политики и психиатры, как правило, принимают этот патерналистский подход к заявленным получателям благодеяний. Термин подразумевает, что прототипом этого заявляемого как проявление альтруизма отношения господства-принуждения является связь между родителем и ребенком. Признание того факта, что родители иногда обязаны применять силу, чтобы защищать детей, и что такое применение силы морально оправдано, не убеждает нас в том, что родители действуют таким образом исключительно ради наилучших интересов ребенка: они могут при этом защищать и свои интересы, или интересы ребенка и родителя могут быть переплетены между собой столь тесно, что различение не имеет значения.  Как бы то ни было, нам не следует забывать о том, что взрослые – даже незрелые, нерациональные, или «безумные» взрослые – это не дети. Якобы альтруистическое принуждение протестующих против этого дееспособных взрослых должно всегда вызывать у нас подозрения.

В качестве общественно-политической проблемы, зависимый статус взрослых – относительно недавнее явление. В отдаленном прошлом зависимых людей поддерживали семейства, или они погибали. В более недавние времена взрослых зависимых индивидов, называемых попрошайками, бродягами, нищими, праздношатающимися и так далее – общество отторгало или предавало их своей собственной судьбе. Затем их стали называть «бездомными и душевнобольными». Теперь у нас имеются  «получатели услуг». Как бы ни менялись у нас модные эвфемизмы и дисфемизмы, железный закон природы и экономики остается в действии: кто платит трубачу, тот и заказывает музыку.

Как бы ни менялись диагнозы, назначаемые взрослым зависимым лицам, большая часть усилий улучшить их состояние со времен Просвещения основывалась на своекорыстном интересе благодетеля, замаскированном под проявление филантропии. Джеймс Фицджеймс Стивен, величайший юрист викторианской эпохи, предупреждал об  опасности этого благочестивого самообмана: Благотворительность постоянно культивируется филантропами ценой скромности, правдивости и учета прав и чувств других людей, поскольку самим фактом того, что человек посвящает себя сознательным усилиям сделать других людей счастливее и лучше, чем они сейчас, он утверждает, что лучше, чем они, знает, каковы необходимые составляющие элементы счастья и добродетели. Иными словами, он ставит себя в вышестоящее над ними положение руководителя.11 

Ни у кого, включая меня, нет решения «проблемы» (если таковая имеется) зависимости взрослых людей, особенно если зависимого человека обозначают как пациента, «имеющего» заболевание, и лечат.  Я, однако, убежден в том, что принуждение компетентных взрослых из-за того, что они зависимы или им приписывают «опасность» в попытке сделать их более здоровыми, производительными или добродетельными лишает их свободы, ущемляет их достоинство, и в силу этого абсурдно экономически и морально несостоятельно.

 ***

ссылки
1. Платон. Законы. М.: "Мысль", 1999
2. Tait, L. and Lester, H., Encouraging user involvement in mental health services. 2005. Advances in Psychiatric Treatment, 11: 168-175. 
3. Rose, D. and Thomas, P., Users' Voices: The Perspective of Mental Health Service Users on Community and Hospital Care. The Psychiatrist, 2002. 26: 118-119.
4.  Szasz, T., Liberation By Oppression: A Comparative Study of Slavery and Psychiatry. 2002. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers.
5. Wernicke, C., Zweck und Ziel der Psychiatrischen Kliniken (The function and purpose of the psychiatric institution). Klinisches Jahrbuch, 1889. 1: 218-223. My translation.
6. Union Pacific Railway Co. v. Botsford. 1891. 141 U.S. 250, 251.
7. Beveridge, W. Why I Am a Liberal. 1945. Herbert Jenkins: London, p. 9.
8. Satel, S. For Addicts, Force Is the Best Medicine. Wall Street Journal. 1998. January 6. http://www.sallysatelmd.com/html/a-wsj10.html
9. Goin, M. From the President. The “Suicide-Prevention Contract”: A Dangerous Myth.  Psychiatric News. 2003. 38: 3 & 27 (July 18). http://pn.psychiatryonline.
org/cgi/content/full/38/14/3
10. Treatment Advocacy Center, ttp://en.wikipedia.org/wiki/Treatment_Advocacy_Center
11. Stephen, Sir J. F., Doing Good [1859], in Liberty, Equality, Fraternity . 1873.  Cambridge: Cambridge University Press, pp. 302-303.

По дороге в терапевтическое государство

рецензия на книгу Валерия Тарсиса “Палата № 7”

Валерий Тарсис – литературный критик, писатель и переводчик.    В 1960-м году он переслал английскому издателю рукопись, в которой едко критиковалась жизнь в хрущевской России. Этот текст, озаглавленный “Сказание о синей мухе”, вышел в октябре 1962 года в Англии под псевдонимом Иван Валерий. В действительности, Тарсис не хотел пользоваться псевдонимом, и сам он в России не делал секрета из того факта, что передал рукопись для издания за границей. В августе 1962 года, спустя два месяца после появления “Сказания о синей мухе” в Лондоне, Валерий Тарсис был арестован и помещен в московскую психиатрическую больницу имени Кащенко. Вскоре новости о его судьбе дошли до Запада, и в февральском номере “Обсервер” 1963 года о нем появилась статья, подготовленная британским журналистом Эдвардом Крэнкшоу. В марте Тарсиса освободили.

Палата № 7 представляет собой отчет Тарсиса о том, что с ним происходило в “лечебнице для душевнобольных”. Он написал ее вскоре после освобождения, а летом 1964-ого года переправил в Англию. Главный герой этой автобиографической повести, русский писатель Валентин Алмазов, арестован и помещен в психиатрическое учреждение по тому же самому обвинению, что и Тарсис. Он удерживается в знаменитом русском сумасшедшем доме “Канатчикова дача” - расхожее название психбольницы имени Кащенко, и освобождают его после протестов на Западе.

Таковы, в кратком изложении, сюжет “Палаты №7” и канва событий, которые за ними стоят.

Что мы можем вынести из нее?

Я просмотрел много американских и английских комментариев к этой книге. Все они рассматривают ее исключительно как произведение, посвященное политической критике режима. Почти за год до американского издания книги такое истолкование предложил С. Л. Залзбергер в выпуске “Нью-Йорк Таймс” за 28 октября 1964 года:

“Хрущев... сражается с писателями, под влиянием его реформ оживившимися в достаточной мере, чтобы требовать полной свободы. Хрущев нанес ответный удар, ограничив несколько самых смелых голосов – но не в тюрьмах или концлагерях, а в психиатрических учреждениях и санаториях".

Кратко обозрев книгу и отметив, что “материальные условия в палате № 7 не слишком плохи... все, чего им [“пациентам”] недостает – это свобода”, Залзбергер делает вывод:

“Рассматривая эту странную книгу, остается гадать, способна ли система, создавшая при Хрущеве Палату № 7 в качестве заведения, расположенного на полдороги к тюрьме, так или иначе повлиять на самого Хрущева. Во времена Сталина политическое падение заканчивалось в пыточной камере, камере смертников или сибирском лагере за колючей проволокой. Хрущев, к его чести, практически покончил с этим...”

Предположение, что Палату № 7 следует рассматривать как политический комментарий в отношении современного советского общества, развивает Элиот Грэхэм. Тарсис стремился опубликовать палату № 7 на Западе, пишет Грэхэм, “потому что хотя советское правительство заявляет, что политзаключенных в Советском Союзе нет, практика помещения неудобных граждан в сумасшедшие дома, как представляется, распространилась широко, и это шокирует тем более, что подобное можно проделать с человеком без суда, а срок его заключения неограничен”.

На мой взгляд, данные комментарии не отражают глубоких уроков, которые содержатся в этой книге. Что мы обнаруживаем, рассматривая ее как описание психиатрической госпитализации – в данном случае, разоблачение советской психиатрической системы? Эту же самую претензию – что их лишают свободы необоснованно и несправедливо – высказывают люди, помещаемые в сумасшедшие дома по всему миру. Как мы решаем, справедливо такое утверждение или нет?

Ирония Палаты № 7 ускользнет от тех, кто не поставит на место Валерия Тарсиса немца, француза или американца. Допустим, американский поэт помещен в психиатрическую больницу, но при этом заявляет, что он здоров. Кто ему поверит? Валерий Тарсис пробыл в заключении шесть месяцев; Эзра Паунд – тринадцать лет.

Наша логика в отношении недобровольной психиатрической госпитализации очевидно такова: если русский помещен в учреждение для сумасшедших, это потому что он здоров, но слишком сильно любит свободу. Если американец помещен в учреждение для сумасшедших, это потому что он безумен, а свободу любит столь мало, что лишая его свободы, мы предоставляем ему “терапевтическую среду”. “Вот единственный суд, - провозглашает судья в Чикаго, - в котором подсудимый выигрывает всегда. Если его освобождают, это значит, что он здоров. Если его госпитализируют, то это для его же собственного блага”. Пожалейте бедных русских, лишенных таких гарантий “гражданских прав душевнобольного”!

В действительности, замечания Тарсиса о психиатрии и психиатрах куда более глубоки и беспощадны, чем его наблюдения о советском обществе или о советской политической системе. Вот несколько примеров.

Главный герой, Алмазов, силой доставлен в больницу. “Утром главный московский психиатр допрашивал Валентина Алмазова. Именно допрашивал, как следователь преступника. В кабинет к нему Алмазова привел стражник, который во время допроса оставался за дверью. Янушкевич даже и не пытался делать вид, что он разговаривает как врач с больным, он даже не упомянул о болезни, видно, привык уже к тому, что он полицейский. Упитанный, розовощекий, самоуверенный, он снисходительно поглядывал на Алмазова...»

Вот как сам Алмазов видит эту ситуацию: «...я вас врачом не считаю, человеком еще меньше. Ваше заведение вы можете называть больницей, но я его считаю тюрьмой, куда меня бросили, как это водится у фашистов, без суда и следствия. И если вы не хотите скандалов, то давайте условимся. Я — узник, а вы — мой тюремщик. Никаких разговоров о медицине, здоровье, родных не будет. Никаких лекарств, исследований. Ясно?»

Очевидно, у Алмазова отсутствует адекватная самооценка: бедняга даже не понимает, что он болен!

Далее следует красноречивый диалог между Алмазовым и профессором Штейном, одним из самых неприглядных психиатрических персонажей в больнице:

« — Ну что ж, давайте знакомиться, Валентин Иванович, — с напускной развязностью начал Штейн. — Меня зовут Абрам Григорьевич. Расскажите, как вы попали сюда, как заболели.

Алмазов посмотрел на Штейна исподлобья таким уничтожающим взглядом, что тот даже заерзал на диване.

— Знакомиться с вами у меня особенной охоты нет, но вынужден. А привезли меня сюда полицейские. Здоровье у меня отличное, а ваша задача расстроить его. Предупреждаю, это вам не удастся.

— Неважно, как вы сюда попали. Но имейте в виду, что здоровые сюда не попадают.

— Точно так же говорили чекисты на допросах. Невинные не могут попасть в советскую тюрьму, — говорили они, — а тот, кто это утверждает, — антисоветский человек. Значит, ему место в тюрьме... Ну, а теперь сталинские тюрьмы заменены сумасшедшими домами».

Будет ошибкой полагать, что Палату № 7 населяют исключительно политические диссиденты. Многие среди узников – обычные люди, вроде пожилого мужчины, который преграждал дорогу сексуальным аппетитам своей супруги. Врач-психиатр Анна советует своей подруге Татьяне: 
— Дело очень простое. Напиши нам в диспансер заявление, что муж, который значительно старше тебя и уже страдает импотенцией, устраивает тебе бесконечные сцены ревности и даже грозит. 
— Да, он однажды кричал: «Я тебя убью...» …

Я был удивлен и даже обрадован взглядами, которые Тарсис вкладывает в уста профессора Нежевского. Профессор Нежевский – пожилой психиатр, которого коробят полицейские методы его советских коллег. Он говорит французскому психиатру Рене Жийяру: “Я несколько раз пытался говорить в министерстве о ваших методах лечения, но там и слушать не захотели. ... у вас избегают применения лекарственной терапии, в лечебницах запрещается строжайше всему персоналу произносить слово «больной», вы лечите, только изменяя образ жизни пациента: полная свобода время препровождения, передвижения...»

Жийяр отвечает:  
— Значит, вы только ограничиваетесь таблетками счастья? 
— Да, таблетки счастья, как вы их метко назвали, — все эти аминодины, анадаксины и прочая муть, на которою наши эскулапы молятся.  

И так до тех пор, пока в конце концов, Жийяр не произносит:  
— Принудительное лечение — это варварство, дикость, и мы на это никогда не пойдем. В нашей жизни есть, конечно, темные места, но на свете без теней не обойдешься. Всякое насилие отвратительно. Особенно идейное, душевное». 

В день, когда я пишу эти строки, отчасти в ответ на демонстрации Конгресса расового равества и молодежи, сжигающей свои призывные билеты, Уильям Уолш, мэр Сиракуз, предложил «законодательную программу из шести пунктов, нацеленную на снижение преступности и гражданского неповиновения среди молодежи ...» Уолш требует, чтобы «центр по исследованию и лечению несовершеннолетних делинквентов включили в новый, планируемый здесь центр психического здоровья стоимостью в несколько миллионов долларов». 

Нет, палата №7 имеет место не только в Москве. Не является она и недавним изобретением. Психиатрические меры были с нами столетиями. Наследие процессов над ведьмами, они представляют собой одно из проявлений перехода — в западных обществах — от теологического к светскому, и от магического — к «научному» методам социального контроля. Однако только после создания в современных обществах обширной психиатрической бюрократии недобровольная психиатрическая госпитализация стала одной из главных полицейских сил власти современного государства. Приписывать это зло только коммунизму или только капитализму было бы чрезмерным упрощением ситуации и бегством от проблемы.

И действительно, обращаясь к чеховской Палате № 6, Тарсис признает, что понимает это. Чехов, сам будучи врачом, главным героем сделал не пациента, а психиатра — доктора Андрея Ефимыча. Доктор, как честный человек, вскоре понимает что не сможет вынести задачу, за которую он поневоле взялся. Затем он совершает смертельную ошибку, вступив в беседу с пациентом — как будто с сумасшедшим такое возможно! Следует драматическая развязка: психиатра объявляют безумным, помещают в отделение, и после избиения смотрителем он умирает от удара. До того, как его объявили сумасшедшим, чеховский психиатр говорит следующее:  


«Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим». 

Чтобы не упустить смысл Палаты №7, небходимо понимать два факта. 1. Ни недобровольная психиатрическая госпитализация, ни ее политическое применение или злоупотребление ею не были изобретены Советами. 2. За недобровольной госпитализацией скрывается фундаментальная логика, принятая по всему миру несколько столетий тому назад и широко признаваемая поныне. Согласно ей, «гуманно» и «полезно» лишать человека свободы — то есть, права, второго по значению, следом за правом на жизнь — на основании «душевного заболевания» (или потому, что такое «заболевание» делает его «опасным для себя и окружающих»); коль скоро это так, остается единственный вопрос — определить что такое психическая болезнь и как она устанавливается, или кто собственно болен.

Так, объясняет Тарсис, «было общепризнанно, — руководителями, врачами, идеологами, писателями, — что если человеку не мил социалистический рай, он — сумасшедший и его надо лечить». Каждое из современных государств на протяжении последних полутораста лет выработало собственные теории и определения безумия. Именно в этом политический и психиатрический анализ Палаты № 7 должны прийти к одному и тому же: к лучшему пониманию светского общества, его бюрократий и методов социального контроля, и среди них — институциональной психиатрии.  

Список известных людей, лишенных свободы при помощи психиатрического заточения, занял бы несколько страниц. Среди них были государственный секретарь Форрестол, губернатор Эрл Лонг, генерал Эдвин Уокер, Эзра Паунд, Эрнст Хэмингуэй и Мэри Тодд Линкольн в США; в Германии — Марга Крупп, жена Фрица Круппа, госпитализированная Кайзером за шум, поднятый ее жалобами в отношении гомосексуальных оргий мужа; в Австро-Венгрии — Игнац Земмельвейс, открыватель родильной горячки, оскорбивший коллег и общественность высказыванием взгляда о том, что эта болезнь вызывается грязными руками врача. 

Совсем недавно люди верили, что рабство — хорошее установление, при условии что порабощению подвергаются те кто надо; в исторической последовательности, кем надо были побежденные на войне, затем язычники, затем негры. В конце концов, человечество пришло к выводу, что рабство — основополагающее преступление против человека, кого бы ни заносили в класс рабов, и по какой бы причине этого ни делали. 

Я считаю недобровольную психиатрическую госпитализацию таким же основополагающим преступлением против человека. Ни одному взрослому человеку роль «больного» не должна быть навязана силой государственной власти. Единственное отклонение, в котором правительство должно быть способно обвинить человека — это нарушение закона. И когда его обвинили таким образом, он разумеется должен обладать всеми гарантиями, которые предусмотрела Конституция. 

Много лет назад Бертран Рассел предсказал, что что коммунистический Восток и свободный Запад начнут сближаться под давлением сил коллективизма, и будут сближаться до тех пор, пока разница между ними не станет неразличима. Спустя годы Оруэлл предупреждал о таком бесславном будущем в «Скотном дворе». 

Последний параграф книги звучит так: 

«Двенадцать голосов злобно перебранивались, отличить, какой из них чей, было невозможно. И тут до животных наконец дошло, что же сталось со свиными харями. Они переводили глаза со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, теперь было невозможно».

Природа «машины», сводящей воедино человека и свинью, представляется очевидной — это современное государство, будь оно полицейским государством Востока или бюрократическим государством Запада. 

Вытесняя «личное счастье» человека «общественным», современные общества стремятся отлучить индивида от полиса, таким образом лишая его права голоса при решении любых вопросов, за исключением его самых обыденных интересов. Результатом становится человек, лишенный политики. Стоит ли, в таком случае, удивляться тому, что современный «психологический человек» интересуется психическим здоровьем куда больше, чем свободой? Так личность становится все меньше и меньше гражданином, и все больше и больше — пациентом.  

Очевидна, однако, не только роль современного массового бюрократического общества как апарата, который деполитизирует человека. Ясно также, что институциональная психиатрия — его важная деталь. Русские называют ее «Палата № 7» или «Канатчикова дача». Мы называем ее государственная психбольница или центр душевного здоровья. Вот так тоталитарная тирания и народная (неконституционная) демократия стремятся навстречу друг другу - в терапевтическом государстве. 

Впервые опубликовано в  New Republic, 11 Dec. 1965   

Злоупотребители свободы

      Подобно хлопьям снега в зимнюю бурю в Сиракьюз, диагноз «паранойя» полностью накрыл собой образ Преподобного Джима Джонса. Я предлагаю вновь рассмотреть некоторые факты из жизни этого марксистско-христианского священника, прежде чем зловещая правда о поведении его и его последователей будет целиком похоронена под психиатрическими спекуляциями и диагнозами. 

     Почти все, кто знал Джонса, считали его абсолютно здоровым умственно. Среди них были выдающиеся мужчины и женщины, казалось бы, обладающие разумом и проницательностью. Например, во время президентской кампании Картера в 1976 году, Розалин Картер и Джим Джонс обедали вместе в Сан-Франциско. Г-жа Картер, будучи – как мы знаем - одним из наиболее передовых экспертов по душевному здоровью в Америке, не заметила у Преподобного никаких признаков психической болезни. Напротив, в марте 1977 года она написала ему одобрительное послание в ответ на предложение предоставить Кубе медицинскую помощь, а после выборов пригласила его на инаугурацию, и он принял это приглашение. 

Теперь все знают, что в либеральных политических кругах Калифорнии Джонса считали, по меньшей мере, «нормальным». Торжественный обед «Борьба Против Притеснения» со сбором пожертвований (25 долларов с посетителя) в пользу Храма Народов был запланирован в Сан-Франциско на 2 декабря 1978 года. Из этого очевидно, что в дни, непосредственно предшествующие массовой гибели людей, Джонса считали психически здоровым и достойным восхищения. На обеде должны были чествовать Дика Грегори и двух адвокатов Храма — Марка Лэйна и Чарльза Гэри (в качестве спикеров). Мероприятие поддержали 75 человек, видные политики и руководители города. Обед был отменен после массового убийства. 

Энтузиазм ревнителей общественного психического здоровья по поводу Джонса неудивителен, если учесть впечатляющий послужной список его полезной «психотерапевтической» деятельности. Джонс «излечивал наркоманов». Он «реабилитировал» утративших цель жизни американцев, наставляя их на путь спасения через коммуну. Он даже выступал против самоубийства – в тех случаях, когда это был личный выбор самого человека. В день Поминовения в 1977 году Джонс возглавил делегацию членов Храма Народов на марше по мосту «Золотые ворота» в Сан-Франциско, требовавшую, чтобы город обустроил на мосту барьер против самоубийц. 

В дополнение к этим свидетельствам психического здоровья и заслуживающего всякого одобрения характера Джонса, имеются также высказывания личного врача Джонса о том, что священник был психически нормален и достоин восхищения как нравственно выдающаяся личность. Доктор Карлтон Гудлет, которого «Нью Йорк Таймс» назвала «выдающимся чернокожим врачом» из Сан-Франциско, посещал Джонса в Гайане. После этого Гудлет сообщил газете: «Я был убежден в том, что Джонс проводит в Гайане блестящий эксперимент. Там люди на самом деле обретают лучшую форму. Лучшую, чем та, что была бы у них, останься  они в Сан-Франциско». После массовой гибели людей доктор Гудлет в беседе с журналистами даже выставил диагноз, но не Джонсу, а его разочаровавшимся последователям: «Ко мне приходили покинувшие церковь. Это были просто пограничные невротики».

 Сказать, что Джима Джонса считали психически здоровым, было бы недооценкой — его считали блестящим целителем умов, великим «терапевтом». Многие из коммунаров до прихода к нему были наркоманами. Один из выживших при массовом умерщвлении, Тим Картер, сообщил Таймс, что в Калифорнии он «серьезно сидел на наркотиках», и Джонс исцелил его. Отец Тима Фрэнсис Картер (оба его сына были наркоманами), восхвалял лечение Джонса в разговоре с корреспондентом Таймс: вступив в Храм, «они оставили наркотики, реабилитировались и стали лучше». Оудел Роудс, другой выживший после катастрофы, был «героинозависимым из детройтского гетто. С помощью силы Джима Джонса он победил героин, сказал он. Он чувствовал, что его наставник нужен ему, чтобы идти правильной дорогой».

 После смертоубийства в Гайане последователи и друзья Джонса объявили его «параноиком». Стивен Джонс немедля поставил своему отцу диагноз – «психоз». Это мнение он тщательно держал при себе, пока «папа» был жив. Почему Стив Джонс решил, что его отец сумасшедший? Потому что он разрушил концлагерь, который юному Джонсу, очевидно, был очень дорог. «Он поломал всё, над чем я работал», - сказал Стивен Джонс. 

Один из адвокатов Джонса, Чарльз Гэри, называет коммуну «прекрасной жемчужиной. Не было ни расизма, ни сексизма, ни эйджизма, ни элитизма, ни голода». После массовой бойни Гэри заявил: «Я убежден, что этот парень был буйным сумасшедшим». Если Гэри был убежден в этом до 18 ноября 1978 года, то он нарушил нормы профессиональной этики адвоката и нравственной ответственности человека. А если он пришел к этому заключению только после того, как Джонс, наконец, исполнил свою многократно озвученную угрозу массового убийства и самоубийства, то в этом случае Гэри просто повторяет банальности за всеми остальными, объявляя сумасшедшим мертвого клиента, о котором он теперь может, ничего не опасаясь, говорить все что вздумается.

 Марк Лэйн, другой адвокат Джонса и признанный эксперт по заговорам и паранойе, описал Таймс своего клиента «параноидальным убийцей, который после четырех недель употребления наркотиков отдал приказы, которые привели в прошлый уик-энд к гибели сенатора Лео Дж. Райана...». Великий охотник за заговорами, таким образом, хочет оправдать Джонса, перекладывая вину не только на «паранойю», но и на наркотики. Между тем факты говорят, что Лэйн согласился быть адвокатом Джонса и продолжал представлять его интересы вплоть до самой катастрофы.

 Я привожу все эти сведения, чтобы подтвердить: до самого последнего момента ближайшее окружение Джонса не считало его психотиком. Их последующие заявления о паранойе Джонса не имеют разумных обоснований и, очевидно, служат цели выгородить самих себя. (Сегодня все, кто читает газеты и смотрит телевизор, 'знают', что массовые убийцы — сумасшедшие). Пока Джонс был жив, его друзья и последователи не считали его параноиком по простой причине — им нравилось то, что он делает. Сторонники Джонса полагают, что он был добрым человеком, который неожиданно сошел с ума. Я считаю, что он был злым человеком и что он был таким не только в день массового убийства. 

Был ли Джонс «сумасшедшим» до катастрофы, зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это слово. Очевидно однако, что задолго до нее поступки Джонса были отвратительными и злыми. Сталкиваясь с ними, последователи Джонса намеренно начинали смотреть в другую сторону. Это также очевидно. Рассмотрим следующие сообщения о поведении Джонса в тот период, когда его последователи и «сторонние» наблюдатели считали его не просто «нормальным», а «выдающимся».  

• Джонс настаивал на том, чтобы каждый [член коммуны] звал его «отцом» или «папой». Когда в коммуне возникали разногласия, ее члены повторяли, успокаивая друг друга и самих себя: "Папа знает лучше. Просто сделай то, что папа велит".
• У Джонса была жена, несколько любовниц, и он «имел секс» со многими женщинами и несколькими мужчинами в коммуне. «Он говорил их мужьям, [по словам его помощника Тима Картера] что делает это исключительно для того, чтобы помочь женщинам».

•  Джонс заявлял, что он был Иисусом Христом и что он способен излечить рак.  
•  По словам Джерри Паркса, помощника Джонса, «каждый [член коммуны], в том числе женщины, должны были признать свою гомосексуальность. Он был единственным гетеросексуалом»
• Несколько раз перед окончательным истреблением коммуны Джонс проводил репетиции массового убийства.  
• Члены коммуны должны были отдать свое имущество Джонсу и работать как рабы, их лишали еды и сна, они не могли покидать коммуну. 

      Невзирая на эти неприглядные факты (а также многие другие, здесь не перечисленные), прочитав тысячи слов о деле Джонстауна я не могу припомнить хотя бы одного комментатора — журналиста, политика, психиатра, кого угодно — кто описал бы преподобного Джима Джонса как просто злодея.

 Безумный, сумасшедший, больной, параноик и бесконечные вариации на эту тему — таково общее мнение. Суждение Джеймса Рестона о Джонсе было столь же удручающе типичным. Процитировав «одного из выдающихся представителей администрации Картера», согласно которому смертоубийство в Джонстауне стало симптомом «массового помешательства в эпоху пустоты», Рестон объявил: «Преподобный Джонс был «очевидно, слабоумным человеком». Такого рода диагнозы – малодушная реакция, которую инстинктивно выдают либеральные интеллектуалы, столкнувшись со злом.

Наиболее образный диагноз прозвучал, что неудивительно, со стороны психиатров. Высказывается доктор Томас Унгерлейдер, профессор психиатрии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе: «Я думаю, это все джунгли. Члены [коммуны] не получали сведений из окружающего мира. Они не читали журнал Тайм, не смотрели по вечерам новости…». А доктор Элвин Поуссэйн, профессор психиатрии из Гарварда, один из ведущих чернокожих психиатров Америки, предлагает такой откровенно постыдный диагноз: «Мы не можем с чистой совестью возложить вину на рядового миссионера из-за острого психоза у лидера… Гуманитарный эксперимент сам по себе не был провалом, провалом стал преподобный Джонс».

 Я думаю, мы способны на что-то более внятное. Факты – невзирая на Рестона и анонимного высокопоставленного чиновника администрации Картера – указывают на то, что Джонс был порочным, а не «слабоумным», и что его паства проявила массовую жестокость и трусость, а не «массовое безумие». Я считаю, что такие простые слова как «злонамеренный», «развращенный», «жестокий» и «трусливый» позволяют более адекватно описать произошедшее в Джонстауне, нежели «безумный лексикон», в который эти ужасающие события облекают сейчас.

Имеет место маскировка очевидного зла, которое мотивировало этого оскотинившегося тирана задолго до его «дегенерации в паранойю». Раньше этой маскировке служило намеренное отрицание значения поступков Джонса теми, кто знал его лично. Теперь – мгновенное превращение его из пророка в психотика. Журнал Тайм описал Джонса как «гуманитария родом из Индианы, дегенерировавшего в эгоманию и паранойю». Ньюсуик подтверждает такой диагноз: «Разум» Джонса, сообщают нам, «распался до паранойи».

 Возражаю. Фундаментально неверно рассматривать любой жест помощи бедному – вне зависимости от мотивов, методов и последствий – как «гуманитарное действие». Какой тиран не провозглашал, что им движет исключительно желание помочь беспомощным? Мы слишком хорошо знаем, что для жаждущих власти перспектива «помогать» жертвам ради улучшения их жизни представляет собой величайший соблазн. И этот соблазн как нельзя лучше дополняется соблазном добиться забвения через алкоголь и наркотики у тех, кто ищет сиюминутных и простых решений проблем своей жизни. Вот почему эти два типа людей так притягательны друг для друга, и вот почему каждый из них видит в компетентном, полагающемся на самого себя человеке - своего врага. Вот и вся «гуманитарность» Джонса.

Что касается его «паранойи». Есть мудрая пословица: «Что одному – здорово, то другому – отрава». Сходным образом мы можем допустить, что тот, кто является пророком для одного человека, может для другого оказаться параноиком. Утверждение о том, что Джонс «дегенерировал до паранойи», не соответствует реальности. 18 ноября 1978 года Джонс был тем же самым человеком, что и за день до этого дня, и за месяц до него, и за год. Джонс не изменился внезапно. Что внезапно изменилось – так это мнение, которого о нем придерживались люди из его окружения, и которое они высказывали.

 Нам не нужно объяснять то, что произошло в Джонстауне – с этим как раз все ясно. Нам нужно объяснить объяснения массового смертоубийства, предложенные нам законодателями мнений. В кратком изложении, это «метаобъяснение» могло бы выглядеть так: паранойя у мертвого и обесчещенного лидера «культа» возникла вследствие того, что его последователи и все остальные неожиданно обнаружили, что оказались в дураках, и это внезапно превратило их из подлипал и сочувствующих в психодиагностов.

Из массового убийства в Джонстауне можно и должно извлечь много уроков. То, что я пытаюсь донести, вкратце состоит в следующем: доступ к наркотикам влечет за собой «злоупотребление наркотиками», как это чопорно сейчас называют. В самом деле, а могло ли быть иначе? Почему в таком случае всех шокирует то, что доступ к свободе может повлечь за собой «злоупотребление свободой»? Бесспорно, злоупотребление свободой – подобно злоупотреблению алкоголем, наркотиками, пищей и любым другим дарами природы или человеческой изобретательности – небольшая цена, которую мы платим за безграничные пользы свободы.

То, что злоупотребление свободой влечет за собой угрозу жизни невинных людей – один из трагических фактов жизни. Дети, убитые в Джонстауне – мрачное напоминание о потрясающей власти родителей над детьми, которую коллективизация семьи только увеличивает, как это показал эксперимент с коммуной в Джонстауне и другие подобные ей эксперименты.

 Из 909 трупов, обнаруженных в Джонстауне, 260 были детскими. Их убили миролюбивые, «гуманитарные» последователи Преподобного Джонса. Подобно своему лидеру, эти палачи ненавидели открытое общество и «бежали» с родины, чтобы поселиться в социалистической стране. Мужчины и женщины Джонстауна отвергли свободу. Они поставили с ног на голову знаменитую максиму Патрика Генри – «Дайте мне свободу, или дайте мне смерть!» и присягнули на верность другой максиме – «Лучше дайте мне смерть, но не свободу!». Таковы факты, неопровержимые и неприглядные.

Что касается конгрессмена Райана и его группы, то они заплатили тяжкую цену за свои просчеты и наивность. После неоднократных предупреждений о Джонстауне и категорических просьб со стороны коммунаров не появляться у них, попытка «освободить» предполагаемых перебежчиков без адекватной вооруженной поддержки была столь же опрометчивой, как попытка перейти через Альпы без соответствующей обуви и одежды.

Когда конгрессмен Райан настоял на проведении своей инспекции-вторжения, дабы всучить им свободу, которую они проклинали, патриоты Джонстауна доказали, что готовы постоять за свои убеждения. Дело не только в том, что поступки говорят громче слов. Это само по себе очевидно. Важно помнить и то, что в самой основе риторики палачей – не важно, рядятся ли они в рясу священника, костюм политика или халат врача – «любовь» подразумевает «ненависть», а «я позабочусь о тебе» означает «я убью тебя».

Впервые опубликовано в "Inquiry" 5 февраля 1979 года.

Дама в коробке

Говорят, что в Нью-Йорке более 35 тысяч человек «проживают» в метро, переходах, вестибюлях, и коробках на улицах. Месяц назад одна из них — 61-летняя Ребекка Смит — замерзла насмерть в своей хижине, сооруженной из картонных коробок. Здесь, в жизни и смерти Ребекки Смит, кроется урок для нас всех.

Научиться жить компетентно — то есть так, чтобы уметь позаботиться о себе и по крайней мере, время от времени о других,  — задача, которая ожидается от каждого из нас.

Эта задача напоминает многие другие — научиться говорить, готовить еду, успокаивать ребенка, играть в теннис. Немногие люди доводят до совершенства тот или иной из этих навыков. Большинство упражняются в этом до степени, достаточной, чтобы жить. Некоторые сдаются и отказываются от борьбы. Другие не учатся тому, как жить, потому что не могут или не хотят учиться, и это различие нам зачастую увидеть очень трудно.

Не каждый знает, как готовить еду или играть в теннис. Почему, в таком случае, мы ожидаем, что каждый будет знать, как жить?

Такое ожидание у нас имеется потому, что каждый образованный человек сегодня «знает», что те, кто не живет компетентно («нормально»), больны — они страдают наиболее жестокой формой душевной болезни, известной психиатрической науке — «шизофренией». Предполагается, что эта идея полезна — полезна науке, обществу, но прежде всего — «пациентам», страдающем от заявленной немочи. Дело,однако, обстоит не так. Эта идея, в действительности, смертоносна. Почему? Потому что идеи влекут за собой последствия, и данная идея имеет смертоносные последствия.

Просмотрев газеты, мы выясняем, что в лучшие годы своей жизни, пока у нее подрастала дочь, миссис Смит провела в сумасшедшем доме с диагнозом «шизофрения».

Таким образом, первым последствием идеи шизофрении для миссис Смит стало десятилетнее заточение в сумасшедшем доме.

Вторым последствием этой идеи для нее стало электрошоковое «лечение».

Третьим последствием этой идеи для нее стало лечение психотропными препаратами.

А четвертым стала «деинституционализация».

«Психотропные лекарства» и «деинституционализация» - термины столь же гротескные и вводящие в заблуждение, как «шизофрения» - дополняют и подтверждают образный ряд этой «болезни» и ее «лечения».

Печальная правда заключается в том, что миссис Смит была человеком, который не заботился о себе. Это вызывает жалость. Но данную ситуацию делает трагедией наш отказ признать данный факт сам по себе, и вместо этого, возложение вины за ее судьбу на таинственную, в действительности, не существующую, болезнь.

Вследствие этого смещения понятий и мистификации мы сперва приняли (и все еще продолжаем принимать) за данность, будто недобровольное заточение в сумасшедшем доме — во время которого «шизофреники» еще сильнее утрачивают навыки жизни в обществе, чем до того — это разновидность терапии.

Поэтому, теперь мы соглашаемся, что после того, как «шизофреники» сделали сумасшедший дом своим домом, принудительно выставить их оттуда — это также форма терапии. Хотя институциональная психиатрия целиком выстроена из фальшивого врачевания и действительного принуждения, мы продолжаем удивляться тому, что предполагаемые получатели такой «помощи» ее не желают.

Когда миссис Смит умерла, ее дочь приехала в Нью-Йорк, чтобы забрать тело. Во время приготовления к похоронам, сообщают газеты, «...ей показали гроб, на котором была застежка. Она попросила другой. «Я не могу просто так запереть свою мать, - сказала она, - я не могу это сделать». Но миссис Смит была мертва. Запереть ее уже было невозможно. Когда миссис Смит была жива, кто-то запер ее. Данный парадокс иллюстрирует нашу безграничную небрежность в отношении душевной болезни, личной свободы и смерти.

По правде сказать, если бы миссис Смит не заперли в то время, когда ее держали взаперти, она могла бы умереть даже раньше. А если бы ее вообще не запирали и не «лечили» против воли, она могла бы не стать тем человеком, которым она стала.

Этого мы никогда не узнаем. Во что я верю — так это в то, что одиночество, бездомность и неспособность или нежелание устроить свою жизнь не являются симптомами заболевания (подобного раку или диабету).

Разумеется, такое знание — если предположить, что оно верно — не решит проблем, которые такие люди создают себе и другим. Однако, оно поможет нам воздержаться от того, чтобы сделать эти проблемы хуже, чем они были.

Но характерная черта истории целительства заключается в том, что люди обычно предпочтут лечение, которое убьет, отсутствию всякого лечения. Лечебные меры, нацеленные против несуществующей болезни «шизофрения», опасны вдвойне: они не только разрушают жизни «шизофреников», но и способность нешизофреников ясно рассмотреть, что именно причиняет страдания «пациентам».

Отрывок из книги "Терапевтическое государство: психиатрия в зеркале современных событий". Впервые опубликован в газете "Нью-Йорк таймс" 16 февраля 1982 года

Медикализация самоубийства

В наши времена всем известно, что самоубийство — это медицинская проблема. Не так давно все знали, что суицид - проблема религиозная, а также проблема уголовного права. Лишенный способности критического осмысления, разум человека склонен впитывать ошибку и умножать ее. Великий американский юморист Джош Биллингс (Генри Уилер Шоу, 1818-1885) был прав, когда говорил: «проблема не в том, что люди чего-то не знают; проблема в том, что люди знают что-то настолько, что это уже неправда». В средние века Святой Августин и святой Фома Аквинский объявили, что каждый, кто преднамеренно лишает себя жизни, данной ему Творцом, проявил пренебрежение волей и властью Бога и виновен в смертном грехе. В современном мире «самоубийство» было объявлено преступлением. Преступление суицида было упразднено в Великобритании Актом о суицидах 1961 года – те, кому не удалось завершить попытку суицида, впредь не подлежали уголовному преследованию. После 1776 года США приняли английскую систему уголовных мер против самоубийц, однако суды в Америке никогда не прибегали к этим мерам. Тем не менее, еще в 1963 году попытка суицида была тяжким преступлением в шести американских штатах – Северной и Южной Дакоте, Нью-Джерси, Неваде, Оклахоме и Вашингтоне. Сегодня практически каждый «знает», что самоубийство – это психическое заболевание, подтверждая тем самым мудрость наблюдения Иоганна Вольфганга фон Гете (1749 - 1832): «В газетах и энциклопедиях, в школах и университетах, ошибочное [мнение] всегда на поверхности, ему уютно и привольно оттого, что на его стороне большинство».
Поскольку медикализация подчинила себе наше осмысление любого рода людских проблем, мы связываем понятие «самоубийство» с понятием «профилактика», тем самым подразумевая утверждение, для которого нет доказательств - а именно, что самоубийство представляет собой «медицинскую проблему». Мы предотвращаем заболевания, но запрещаем преступления. Болезнь предотвращают, а не запрещают, даже тогда, когда для этого используются полномочия, предоставленные государством, как в случае с прививками. Вождение автомобиля в нетрезвом состоянии – это преступление, несмотря на то, что цель закона – предотвращать аварии, совершаемые пьяными водителями.
Предотвращение самоубийств следует называть «запретом самоубийств». Почему это важно? Потому что самоубийство – это деяние (то, что совершают), а не болезнь (то, что переносят). И потому что основной инструмент государства – это принуждение, а не терапия. Превентивные меры нацелены на то, чтобы нежелательные события не происходили. Запреты – на то, чтобы люди не участвовали в разновидностях поведения, признанных опасными для них самих или окружающих. Разница между этими двумя способами воздействовать на поведение человека или контролировать его, иллюстрируется разницей между «войной против рака» и «войной с наркотиками». Первую ведут с помощью денег и медицинской технологии, вторую – используя законы и тюрьмы.
Психиатрический взгляд на жизнь начал проявляться в «духе времени» современной Западной культуры в девятнадцатом веке и сформировался в ней окончательно в 1880-х, с появлением на сцене Фрейда. Его влияние состояло главным образом в успешной выработке и популяризации языка психопатологии и психотерапии. В 1939 году, в год его смерти, [известный американский поэт] Уистен Оден составил исключительно проницательную эпитафию: “. . . Хотя он часто был неправ, и иногда абсурден, / для нас он впредь не человек / но целый климат мнений, / в котором проводим мы наши непохожие жизни.”





“психическое заболевание” и утрата доверия


Люди знают, что повседневный язык преломляет общественные реалии согласно господствующим культурным верованиям, но практически не испытывают этого на себе. До тех пор, пока человек не попал в государственную систему психиатрического контроля, он едва ли поймет, как она в действительности работает, и какие угрозы фундаментальным правам человека она представляет. Как только человек становится «потребителем услуг в сфере охраны психического здоровья», он считается достойным доверия лишь постольку, поскольку он восхваляет систему. Когда он критикует ее, его отвергают в качестве индивида, не понимающего своего собственного болезненного состояния. (Критик психиатрии, не являющийся потребителем психиатрических услуг, скорее всего, также будет отвергнут).
Сегодня предотвращение суицидов – это широкомасштабное бюрократическое полицейско-психиатрическое предприятие.


С точки зрения юриста и психиатра, это медицинское лечение. С точки зрения предполагаемого самоубийцы, это лишение свободы. Нижеследующий отрывок из письма, полученного мной по электронной почте, представляет типичный пример «вмешательства с целью предотвратить суицид», представленный с точки зрения индивида, подвергшегося «профилактике»:


«Я – докторант по психологии… я был подавлен, и в поисках поддержки позвонил родителям и сообщил им о том, что чувствую склонность к суициду. Соответственно, они позвонили в полицию. Полицейские, приехав ко мне домой, надели на меня наручники и отвезли в местный «психиатрический центр».


После многочасового ожидания докторанта – который теперь назывался «пациент» - «обследовали». Психиатр «...поговорила со мной около 10 минут и решила, что в «моих лучших интересах» будет поместить меня в психиатрический стационар. Я, разумеется, протестовал, считая, что оторвать меня от повседневной жизни означает причинить больше вреда, чем пользы. Она, однако, не выразила сочувствия… спустя пять дней меня, наконец, выпустили. Я могу утверждать, что не получил пользы от нахождения в психиатрическом отделении. Я подавлен сегодня еще сильнее, чем до госпитализации, пережив шок от своего столкновения с системой оказания психиатрической помощи».


Руководители системы образования отрицают действительные последствия практики предотвращения суицидов в колледжах и университетах, и продолжают настаивать на закреплении медикализованной лжи.
Столкнувшись с тремя суицидами на протяжении нескольких месяцев, президент Корнелльского университета Дэвид Джэй. Скортон упивается собственными пошлостями: «В кампусе и вне его, среди молодых людей разразилась эпидемия самоубийств … Как отец, преподаватель, врач и президент университета, где мы недавно пережили кошмар многочисленных суицидов, я издавна был озабочен этим кризисом в национальной защите общественного здоровья».
Каждая отдельная смерть это кризис для семьи, которой она коснулась. Однако три смерти или тридцать смертей не составляют «эпидемию» или «национальный кризис защиты общественного здоровья» в стране с населением 300 миллионов человек
«Что же теперь?», - вопрошает Скортон. И отвечает: «Нам потребуется больше исследований в области факторов, ведущих к суицидам среди этой возрастной группы, а также и того, как выявить находящихся в наиболее рискованном состоянии… студенты должны знать, что обратиться за помощью – это умная идея».
Это ложь. Студент колледжа, доверяющий сотрудникам службы психического здоровья в своем учреждении, введен в заблуждение. Психиатр, психолог или социальный работник, нанятые колледжем, служат интересам колледжа, а не интересам студента.
Студент, обратившийся за помощью к такому «профессионалу», скорее окажется в ловушке и станет жертвой, чем укрепится в своих силах и получит помощь.
Так что же остается делать родителям юных взрослых, борющихся с рисками, присущими этому периоду жизни, чтобы защитить их? Они могут избегать обозначения своих детей в качестве «душевнобольных», просветить их о подлинной функции службы психического здоровья в школах, и таким образом оградить их от подобной «заботы».
И они могут продолжать исполнять свои родительские обязанности в отношении почти взрослых детей, проявляя свою любовь тем, чтобы выслушивать их, давать советы и поддерживать их в этой борьбе.

источник

Химические смирительные рубахи для детей

Группа врачей, написавших статью для февральского выпуска Journal of the American Medical Association, сообщила о том, что назначение психотропных средств дошкольникам «драматически увеличилось за период с 1991 по 1995 годы». В конце этого периода назначение риталина, прозака и других так называемых «психотропных лекарств» получали вдвое больше детей в возрасте от 2 до 4 лет, чем в начале. В своей передовице «Нью-Йорк Таймс» цитирует экспертов, назвавших эти данные «крайне удивительными». Они, однако, не более удивительны, чем открытие того факта, что лиса в курятнике из известной пословицы по-прежнему таскает цыплят.
В статье, опубликованной в январе 1957 года – на заре «новой психиатрической революции» – я заявил, что психиатрические препараты – это «химические смирительные рубахи», контролирующие, но не излечивающие людей, которых некоторые своекорыстно называют «пациентами».
В своей последней (майской) колонке я описал бушевавшую в XIX веке эпидемию психического заболевания под названием «мастурбационное безумие».
В этой статье я опишу современную эпидемию психического заболевания под названием «синдром дефицита внимания с гиперактивностью».
Чтобы оценить размах невежества, за счет которого существуют эти так называемые диагнозы, требуется внести ясность в отношении различий между понятиями «диагноз» и «заболевание».


Диагнозы – это не заболевания


Словарь Уэбстер определяет диагноз как «искусство определения заболевания исходя их его признаков и симптомов». Согласно Оксфордскому словарю английского языка, диагноз – это «установление природы болезненного состояния, а также [формально изложенное] мнение, вытекающее из такого исследования».
Понятие «диагноз» зависит от понятия «заболевание». Диагноз – это название болезни, точно так же как violet [фиалка – прим. перев.] – название цветка. Например, слово «диабет» обозначает разновидность ненормального метаболизма глюкозы. Заболевание как патология тела – заболевание в буквальном смысле – это ненормальный обмен веществ, а диагноз – «диабет» - его название. Телесную патологию диагностируют, обнаруживая отклонения (поражения) в телах или частях тел. Болезнь как патология тела может быть бессимптомной, и изменение нозологии (классификации заболеваний) может изменить название, но не реальность телесной патологии как заболевания. Если упустить из виду, что болезни – это природные явления, а диагнозы – это артефакты, созданные людьми, мы утратим возможность понимать использование понятия «диагноз» и злоупотребление им.
Манипулировать вещами трудно, порой невозможно. Манипулировать названиями легко, и мы делаем это постоянно. Violet может быть названием цветка, обозначением цвета [фиолетовый- прим. перев.] , женским именем или названием улицы. Сходным образом, термин, напоминающий заболевание, может быть обозначением телесного недомогания, неполадки в автомобиле, сбоя в компьютере, экономической системе или поведении отдельного человека или группы людей. Мы не можем различать буквальный и переносные смыслы слова «болезнь», если не установим его основное значение, согласимся с тем, что оно является буквальным, а все остальные его применения будем считать переносными значениями или "фигурами речи".
В соответствии с традиционной медицинской практикой, я рассматриваю в качестве основного значения слова «болезнь» телесное повреждение, понимаемое так, что это включает не только структурное повреждение, но и отклонения от нормальной физиологии, такие как повышенное кровяное давление или пониженное содержание красных кровяных клеток. Если применять это определение, то слово «диагноз», используемое буквально, относится к болезни и называет ее. А используемое в переносном смысле – относится к не-болезни и называет не-болезнь.
Определяя диагноз как мнение, Оксфордский словарь признает, что слово «диагноз» описывает суждение. Как правило, процесс диагностирования болезни начинается с самого пациента. Ему больно, его лихорадит или он испытывает сильную усталость, и он решает, что заболел. Если он жалуется на тело, то его жалоба в медицинском смысле представляет собой симптом, - медицинский термин, указывающий на то, что переживания пациента являются проявлениями болезни. Следует помнить, что симптом может указывать на присутствие действительного заболевания, а может и не указывать. Является ли симптом проявлением болезни, зависит от того, подтверждают ли это объективные данные, например, основанные на лабораторных анализах или исследовании образца ткани полученного с помощью биопсии. В отличие от так называемого «клинического диагноза», «патологический диагноз» целиком основывается на объективных – исторических, морфологических, химических, серологических, радиологических и других физико-химических данных. Исторически, научная медицина, в отличие от клинической медицины, опиралась на посмертное исследование тела. В современной медицине она все больше опирается на прижизненные научные исследования ненормального функционирования тела.



Диагностика заболевания: Cui Bono?



В отличие от заболеваний тела, психические заболевания диагностируют, обнаруживая у людей нежелательное поведение или приписывая им таковое. Телесные заболевания, например, рак или диабет, обнаруживают в теле. Психические болезни — например, клептоманию или шизофрению — в социальном контексте. Диагноз психического заболевания подтверждает его собственный статус болезни. Болезнь как психопатология не может быть бессимптомной, и изменение нозологии способно превратить болезнь в не-болезнь и наоборот (например, гомосексуализм — в гражданское право, а курение — в "злоупотребление веществом "табак"). Психические заболевания — это диагнозы, а не болезни. Соответственно, психиатрические диагнозы (каким бы образом они ни были созданы) — это психические болезни по определению (или «расстройства», если прибегнуть к излюбленной словесной уловке профессионалов психиатрического здравоохранения). Чтобы понять скорее тактическое, чем описательное, употребление таких слов как «больной» и «пациент», нам следует, вслед за Цицероном, задаться вопросом Cui Bono?  (Кому выгодно?).

Важность постановки (прежде всего — перед самим собой) этого вопроса Цицерон объяснял следующим образом: «Рассматривая дело, [знаменитый судья Луций Кассий] неизменно задавался вопросом: кто извлек из этого выгоду? Людская природа такова, что никто не пойдет на преступление, не надеясь что-то на этом приобрести». Mutatis Mutandis, [Внеся необходимые изменения (лат.) - прим. перев. ] никто не заявит, что он или кто-то другой болен, не имея надежды на какую-то пользу [от такого заявления]. Блага, которые индивид получает от такого утверждения, варьируются от получения медицинской помощи самому себе до оправдания принудительного контроля над Другим за счет того, что принуждение определяют как «помощь». Вот свидетельства этому.

Болезнь мастурбации поражала главным образом детей. Точно также — болезнь гиперактивности.
Заболевание мастурбацией причиняло страдания родителям, учителям, и другим взрослым, но не тем, кого назначили в пациенты.
Заболевание гиперактивностью причиняет страдание и не причиняет страданий тем же самым группам людей соответственно.
Заболевание мастурбацией лечили с помощью механических ограничений, насильно накладываемых на тела детей.
Заболевание гиперактивностью лечат с помощью химических ограничений, принудительно вводимых в организм ребенка.
Болезнь мастурбации была излюбленным диагнозом врачей и родителей, имевших место с проблемными детьми в XIX веке.
Расстройство дефицита внимания с гиперактивностью — любимый диагноз врачей и родителей, имеющих место с проблемными детьми сегодня.
Как я подчеркивал, верование в мастурбационное безумие отнюдь не было невинной ошибкой. Не является ею и вера в СДВГ. Каждое из этих верований — проявление беспокойства взрослых по поводу определенной деятельности детского периода и их усилий поставить под контроль эти действия или искоренить их, дабы восстановить свой комфорт, а также стремления медицинской профессии диагностировать тревожащие виды детского поведения, оправдывая тем самым усмирение детей с помощью препаратов, объявленных терапевтическими.

В прежние времена шарлатаны предлагали поддельные лекарства для настоящих заболеваний. Сегодня они предлагают действительные лечебные меры для поддельных болезней.

Впервые опубликовано:

Szasz T., Chemical Straightjackets for Children. Ideas on Liberty, 50: 38-39 (July), 2000

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса