Позор медицины: прославляя принуждение

Впервые опубликовано в

The Freeman, March 2011 • Volume: 61 • Issue: 2 •



“Принуждение — это субъективный ответ на определенное вмешательство. Оно считается достойной сожаления, но необходимой частью заботы о людях с психиатрическими заболеваниями”.
Это определение санкционированного государством принудительного контроля невиновных людей, именуемых психически больными, со стороны людей, именуемых психиатрами, предложено Джилсом Ньютон-Хоузом (Giles Newton-Howes), заслуженным старшим преподавателем Департамента психологической медицины в лондонском Империал-колледже, а также консультирующим психиатром Совета по здравоохранению района Хокс Бэй в Напиере, Новая Зеландия, в передовой статье июньского выпуска за 2010 год журнала «The Psychiatrist», издаваемого Королевским колледжем психиатров Великобритании

В современном английском языке слово «принуждение» имеет ясное и непротиворечивое значение. Словарь «Мерриэм-Уэбстер» определяет его как «акт, процесс или власть принуждать;... <обязательство, полученное под принуждением, не является действительным> . . . синонимы: выкручивание рук, давление, понуждение, сила... . . .; близкие антонимы: согласие, одобрение, позволение.” Очевидно, что принуждение не является «субъективным ответом» притесняемого индивида; это объективное, поддающееся наблюдению действие со стороны притеснителя.
Согласно авторитетному Юридическому словарю Блэка (Black’s Law Dictionary), отношения между психиатром в больнице и пациентом очевидно представляют собой принуждение: «ПРИНУЖДЕНИЕ. Понуждение; ограничение; побуждение применением силы».
Современные, просвещенные нейронауками практические психиатры, хвастают своей любовью к власти, которой они наделены в отношении своих пленников.

В своей книге «Weekends at Bellevue», Джули Холлэнд (Julie Holland) поясняет:

Почему я так привязана к этой группе пациентов? Безумие меня всегда завораживало. ... И теперь я — врач, ответственный за приемный покой в больнице Беллевю . . . я руковожу двумя пятнадцатичасовыми ночными сменами в субботу и воскресенье. Меня называют «врач по выходным». Для меня это просто психиатрический рок-н-ролл, мой концерт в субботу вечером... [полиция доставляет заключенного, который проходит детоксикацию после метадона] Я захожу внутрь поговорить с Нэнси [медсестрой]. Коп хочет решить вопрос. Заключенный хочет метадона. Похоже, нам следует извлечь из ситуации то, что возможно. Мы решаем сделать нечто такое, что нарушит абсолютно все правила. Больше я не поступала так ни до, ни после: я говорю пациенту, что мы сделаем ему инъекцию метадона, и ввожу торазин (аминазин — прим. перев.) Иногда цель оправдывает средства немедленно. Он затихает, полицейский счастлив, они уезжают, а мы можем продолжать ночное дежурство.

Разумеется, санкционированный государством принудительный контроль группы невиновных людей со стороны другой группы, которая уполномочена их контролировать, стар как мир. Прототип такого контроля мы называем «рабство». Опираясь на религиозные и философские авторитеты, сторонники таких систем институционального господства и подчинения всегда ощущали моральное превосходство по отношению к тем, кто отвергал их доводы и выступал против их власти. Сегодня система, основанная на тех же самых вековых оправданиях, называется «психиатрия». Я называю ее «психиатрическое рабство».

“Если не считать рабство злом, - сказал Авраам Линкольн, - то зла вообще нет. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо думал или чувствовал иначе». Рабство — это зло потому, что оно наделяет одну группу людей властью лишать другую группу людей свободы на основании того, кто они такие, а не того, что они делают. Когда я рос в послевоенной Венгрии, после Первой мировой войны, о Линкольне мне было известно очень немногое. Однако интуитивно я понимал, что если господство со стороны психиатра над душевнобольным не является злом — то зла нет вообще. Я не помню, чтобы когда-либо чувствовал или думал иначе.

Зло. Однако, необходимое.

Спустя несколько десятилетий я узнал больше о сложных, запутанных и противоречащих друг другу воззрениях Линкольна на рабство, а также о непоследовательной страстной приверженности либералов принципу личного самоопределения как опоры индивидуальной свободы ― и их склонности отводить взор от психиатрического рабства ― как неотъемлемой части общественно-политического устройства современных западных обществ.

В 1999 году в редакционной статье в «British Medical Journal» было размещено следующее предупреждение: “Возрастающее на них [психиатров] давление с требованием предоставить обществу защиту, пожалуй, было неизбежно, учитывая усиление биопсихомедицинской парадигмы в качестве объяснений тяготам существования в современном западном обществе. Психиатры сыграли свою роль в том, чтобы стяжать власть объяснять, классифицировать, управлять и делать прогнозы в таких ситуациях, когда недвусмысленно определенное заболевание (вероятно, единственное четкое обоснование для этого) отсутствовало.”

Такие предупреждения не остановили психиатров от бесстыдных заявлений о природе психиатрии как действительной отрасли медицины. В редакционной статье в сентябрьском выпуске «Current Psychiatry» за 2010 год, озаглавленной “Интегрируя психиатрию с другими медицинскими специальностями», психиатр Генри Насралла, профессор психиатрии в университете колледжа медицины Цинциннати, (моей альма- матер), пишет следующее: “Будучи специальностью, имеющей дело с расстройствами мозга, психиатрия сегодня куда теснее связана с другими медицинскими и хирургическими специальностями, чем в прошлом. Психиатрия больше не рассматривается как «иная» дисциплина. . . .” Где возмущение этой бесстыдной ложью? Его нет.

Забытые нарушения прав человека

Попрание прав человека рабством, колониальной системой, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо задокументированы. Случайные сообщения о нарушениях прав человека психиатрией изобилуют на страницах газет и журналов. Их быстро забывают, как отдельные «злоупотребления», исключение из правила. Более 50 лет назад я поставил себе задачу — не дать профессии и обществу забыть о том, что психиатрия — притеснение пациента психиатром, сегодня оправдываемое освобождением пациента от заболевания, которое лишает его свободы и ответственности — принадлежит к тому же самому пантеону притеснений, что и рабство, колониализм, инквизиция, национал-социализм, интернационал-социализм (коммунизм), и те институты принудительного улучшения человечества, которые еще не изобретены.

Шестьдесят лет тому назад, когда я был молод, роль «принудительного спасителя», присущая психиатру, вызывала у него обеспокоенность. Сейчас, когда я стар, он гордится ею. Вот, на мой взгляд, общий итог «прогресса», достигнутого современной, «научной психиатрией». Согласно устрашающему трюизму, история учит нас тому, что она ничему нас не учит. “Защищаться от коррупции и тирании нужно до того, как она завладела нами. Лучше не пускать волка в овчарню, чем рассчитывать на то, что удастся выдрать ему зубы и когти после того, как он туда залез”. - утверждал Томас Джефферсон в 1782 году

Но этот волк никуда не лезет. Он неотъемлем от природы человека, и его нам нужно изгонять из наших собственных душ, раз за разом.


В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

МИФ ДУШЕВНОЙ БОЛЕЗНИ

Предисловие к русскому изданию


Мое святая святых - это... свобода от силы и лжи,
в чем бы последние две ни выражались".

Антон Павлович Чехов (1860-1904)[i]


1.

Личная свобода – которую поддерживают принципы ограничения власти, равенства перед законом и права на собственность – это основополагающая ценность современных западных обществ. Лишение свободы невиновного человека на неустановленный срок, подчас пожизненное – это такой факт, который невозможно отвергнуть или замаскировать. Поэтому не вызывает удивления, что практика недобровольной психиатрической госпитализации остается источником противоречий с тех пор, как около трехсот лет тому назад врачеватели сумасшествия, позднее получившие название «психиатры», начали лишать индивидов свободы.

Навязывание индивиду «диагноза» психического заболевания против его воли – более коварное явление. Хотя понятие душевной болезни также издавна было источником разногласий, оппонирование ему было случайным и зачастую малодушным.

В девятнадцатом веке, - до того, как психиатрия стала «наукой», - еще допускалось признание азбучной истины о том, что психиатрическое «лечение» - это синоним лишения свободы, взятие индивида под стражу по номинально медицинским основаниям.
В 1889 году знаменитый германский невролог Карл Вернике (1848-1905) утверждал следующее: «Медицинское лечение душевнобольных пациентов начинается с ущемления их личной свободы, что делает необходимым присутствие врача, который, в наиболее неотложных случаях, посредством своего экспертного медицинского свидетельства помещает больных лиц, против их воли и с помощью принуждающих вмешательств [Zwangsmitteln] в закрытое учреждение или запирает их в их собственном доме».[ii]
Сегодня, когда душевную болезнь переопределили в качестве заболевания мозга, а психиатрическое заточение признано в качестве медицинской помощи, признавать наблюдение Вернике – профессиональная ересь.

Не останавливаясь перед лицом данного и других «лгущих фактов», связанных с ним, я на протяжении более полувека настаивал на том, что «душевная болезнь» - это метафора, а помещение в психиатрический стационар – это рабство, представленное в форме психиатрического диагноза и лечения, и что психиатрическую систему, какой мы ее знаем, реформировать невозможно. Подобно рабству, она должна быть упразднена. Чтобы понять эту точку зрения и это предложение, нам следует заново рассмотреть наши основные идеи о свободе и наши ограниченные возможности эффективно защищать ее от «благодеяний».

В 1970 году в предисловии к своей книге «История недобровольной психиатрической госпитализации, представленная в избранных текстах», я сравнил отношения между больничным психиатром и его недобровольным пациентом с отношениями между хозяином и рабом:

«Подобно рабству, институциональная психиатрия – сложное социально-экономическое явление, имеющее долгую историю и огромное практическое значение. Рабство процветало на протяжении тысячелетий. Пока это было так, величайшие умы верили в то, что рабство – благо не только для хозяина, но и для раба. Лишь недавно народы Западного мира ощутили готовность упразднить это учреждение, и заменить его трудовыми отношениями, опирающимися на договор. По сравнению, [с рабством] психиатрия – относительно молодое учреждение; в самом деле, представляется возможным, что она проходит через рост, и что она будет расти и процветать до тех пор, пока человечество не ощутит в себе нравственный порыв и социальную готовность заменить также и ее образцом социального благополучия, основанного на обоюдном соглашении».[iii]

Сегодняшнее расширение принудительных психиатрических практик из психиатрического стационара на каждый аспект жизни общества – трагическое свидетельство точности этого предсказания.[iv] Рассматривая недобровольную психиатрию как учреждение, подобное недобровольному труду, я поставил целью своей критики упразднение психиатрического рабства, а не его «реформу» и замену «лучшей» системой. Заточение сумасшедших людей – это не медицинская проблема. Это нравственная и правовая проблема, и единственным «лекарством» от нее является свобода: свобода названного так «пациента» от его «доктора», и свобода психиатра от навязанной ему силой закона обязанности контролировать и принуждать его так называемого «пациента». Свобода - единственное средство от рабства любого рода. Таким был нравственный императив, вдохновлявший английских и американских аболиционистов. В этом же состоит послание знаменитого рассказа Чехова «Палата № 6», непревзойденного разоблачения бесчеловечности, свойственной системе институциональной психиатрии.

2.

Чехов понимал, что сумасшедшие дома – это приемники для нежелаемых обществом, и что то, в чем узники психиатрического заточения нуждаются – это свобода, а не очередная группа благодетелей. Он также понимал опасную глупость ярлыков и отказывался подпадать под классификацию: “Я боюсь тех, ... кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. ... Фирму и ярлык я считаю предрассудком”.[v]

Чехов был внуком крепостного. Он обладал глубоким пониманием “законов рабства”, лишающих как раба, так и господина плодов свободы – хотя, конечно же, весьма по-разному. Он знал: чтобы быть свободным, ему нужно “по капле выдавливать из себя раба” Это не был проект, в котором большинство людей были бы заинтересованы в то время или заинтересованы сейчас. Более того, Чехов был в одиночку свободен от всеобщего людского самообмана: он был человеком, которому ничто человеческое не было чуждо. В “Палате № 6” он показал истинное лицо больничной системы для сумасшедших: деспотизм и пытка с одной стороны, желание мятежа и возмездия – с другой.

Действие происходит в провинциальном сумасшедшем доме в России конца XIX века. Два основных характера – врач Андрей Ефимыч Рагин и образованный молодой узник Иван Дмитрич Громов. Когда Андрей Ефимыч прибывает к месту работы, работодатели и другие влиятельные лица объясняют ему, что от него ожидается как от начальника больницы: забыть повседневное управление делами в отделении для душевнобольных, проводить время за охотой, игрой в карты, а также сопровождать на танцы одиноких дам.
Рагин одинок, интровертирован, ленив, но любопытен, и предается рассуждениям о бессмысленности существования. Мастерскими эпизодами Чехов описывает фатальную ошибку Рагина. От скуки он посещает палату № 6. Он слушает сумасшедших и говорит с ними, особенно с Иваном Дмитричем. Он начинает видеть в пациентах личности - такие же, как он сам. Его окружение начинает видеть в нем сумасшедшего, не личность. Помещенный в палату №6, Рагин требует, чтобы его отпустили, подвергается избиению сторожем до полусмерти и умирает от приступа. Это завершает действие. Важность этого эпизода заключается в тонкости и художественной достоверности чеховского повествования.
Размышляя о своей работе, Андрей Ефимыч думает:
“ «В отчетном году было обмануто двенадцать тысяч человек; все больничное дело, как и двадцать лет назад, построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовство, на грубом шарлатанстве, и больница по-прежнему представляет из себя учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей”.
Он знает, что в палате N 6 за решетками Никита колотит больных...
С другой же стороны, ему отлично известно, что за последние двадцать пять лет с медициной произошла сказочная перемена. ... Когда он читает по ночам, медицина трогает его и возбуждает в нем удивление и даже восторг. В самом деле, какой неожиданный блеск, какая революция! Благодаря антисептике делают операции, какие великий Пирогов считал невозможными даже в будущем ... Психиатрия с ее теперешнею классификацией болезней, методами распознавания и лечения - это в сравнении с тем, что было, целый Эльборус. Теперь помешанным не льют на голову холодную воду и не надевают на них горячечных рубах; их содержат по-человечески и даже, как пишут в газетах, устраивают для них спектакли и балы. Андрей Ефимыч знает, что при теперешних взглядах и вкусах такая мерзость, как палата N б, возможна разве только в двухстах верстах от железной дороги, в городке, где городской голова и все гласные – полуграмотные мещане, видящие во враче жреца, которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию.
"Но что же? - спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. ... Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а на волю их все-таки не выпускают. Значит, все вздор и суета, и разницы между лучшею венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой...Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим".
[выделение добавлено.]
Эти размышления о “психиатрических злоупотреблениях” имеют зловеще современное звучание. В психиатрии пословица plus ça change, plus c'est la même chose, (Чем больше времена меняются, тем больше все остается по-прежнему) – трюизм, признавать справедливость которого запрещает профессия.

3.

В марте 1998 года я суммировал тезисы, изложенные в “Мифе душевной болезни”, в своем “Манифесте”, который я разместил на своей веб-странице: www.szasz.com.

Вот как он выглядит:

1.“Миф душевной болезни”. Душевная болезнь – это метафора (метафорическая болезнь). Слово “заболевание” означает поддающийся обнаружению биологический процесс, поражающий тела живых организмов (растений, животных, людей). Термин “психическая болезнь” относится к нежелательным мыслям, чувствам и поведению людей. Классифицировать мысли, чувства, и поведение в качестве болезней – логическая и семантическая ошибка, такая же, как классифицировать кита в качестве рыбы. Кит – это не рыба, а психическое заболевание – не болезнь. Люди с заболеваниями мозга (“плохой мозг”) или заболеваниями почек (“плохие почки”) больны в буквальном смысле. Индивиды с психическими заболеваниями (плохое поведение), подобно обществам с больной экономикой (плохая налоговая политика) больны в переносном смысле. Классификация поведения в качестве заболевания предоставляет идеологическое оправдание для спонсируемого государством социального контроля под видом медицинского лечения.

2. Отделение психиатрии от государства. Если мы понимаем, что “психическое заболевание” - это метафора для неодобряемых видов мысли, настроения и поведения,мы также должны признать, что основная функция психиатрии - контролировать мысли, настроения и поведение. Следовательно, подобно церкви и государству, психиатрия и государство также должны быть отделены друг от друга “стеной”. В то же время, государство не должно вторгаться в практики в области душевного здоровья, происходящие между взрослыми людьми, достигшими между собой соглашения. Роль психиатров и экспертов по психическому здоровью в отношении к закону, школе и другим организациям должна быть подобна роли священника в этих же ситуациях.

3.Презумпция вменяемости. Поскольку быть обвиненным в психическом заболевании – состояние, которое называют “получить диагноз” - подобно тому, чтобы быть обвиненным в преступлении, нам следует предполагать, что психиатрические “обвиняемые” дееспособны, подобно тому, как мы предполагаем обвиняемых в преступлениях юридически невиновными. Лица, обвиняемые в уголовных или гражданских правонарушениях, не должны рассматриваться как невменяемое только лишь на основании мнения экспертов-психиатров. Недееспособность должна устанавливаться судом, и “обвиняемому” должно быть доступно право на защиту (адвоката) или на представительство и право на суд присяжных.

4. Упразднение недобровольной психиатрической госпитализации. Недобровольная госпитализация по душевной болезни представляет собой лишение свободы под видом лечения; это скрытая форма социального контроля, которая подрывает принцип равенства перед законом. Никто не может быть лишен свободы иначе, чем за уголовное преступление по решению суда присяжных, руководствующихся нормами доказательственного права. Никто не может быть заключен в помещение под названием “больница” или любое иное медицинское учреждение, или лишь на основании экспертного мнения. Медицину следует недвусмысленно отличать и отделять от пенологии, лечение- от наказания, больницу – от тюрьмы. Никто не может быть удержан недобровольно для целей, иных, чем наказание, или в учреждении, ином, нежели такое которое формально определено как часть системы уголовного правосудия государства.

5. Упразднение защиты по невменяемости. Невменяемость – это правовое понятие, требующее определения в суде того факта, что личность не может сформировать сознательного намерения, и следовательно, не может отвечать за действие, которое в противоположном случае было бы преступным. Мнения экспертов об “умственном статусе” обвиняемых должны быть неприемлемы в судах, точно также как неприемлемы мнения экспертов о “религиозном статусе” обвиняемого. Никому не следует извинять нарушение уголовного кодекса или другое правонарушение на основании так называемого экспертного мнения, составленного психиатрическими или иными экспертами в области душевного здоровья. Освобождать человека от ответственности за действие, которое в противоположном случае было бы преступным, - это акт правового помилования, замаскированный под применение медицинской науки. Быть милосердным или безжалостным по отношению к нарушителям закона – это нравственный и правовой вопрос, не имеющий отношения к действительной или предполагаемой экспертизе медицинских или психиатрических профессионалов.

6. В 1798 году перед американцами встала задача упразднения рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Они уклонились от исполнения этой задачи, и мы все еще расплачиваемся за этот отказ. В 1998 году мы, американцы, стоим перед задачей упразднения психиатрического рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Мы принимаем эту задачу и привержены работе над ее успешным разрешением. Подобно тому, как американцы до нас постепенно вытеснили недобровольную зависимость (имущественное рабство) договорными отношениями между работодателями и работниками, мы стремимся заменить недобровольную психиатрию (психиатрическое рабство) договорными отношениями между поставщиками помощи и их клиентами.

***

Манлиус, Нью-Йорк, июль 2008.



ссылки

i. Письмо А. П. Чехова к А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.
ii. Wernicke,C. “Zweck und Ziel der Psychiatrischen Kliniken” (Функции и назначение психиатрического учреждения). Kliniches Jarbuch, 1:218-233, 1889.
iii. Szasz, T. “Preface”, в: Szasz, T. editor, The Age of Madness, op. Cit., pp. Xii-xiii
iv. Szasz, T. Liberation By Oppression: A Comparative Study of Slavery and Psychiatry (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2002)
v. Письмо А. П. Чехова к А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.

Отрывок из готовящейся к изданию книги "Освобождение через притеснение"

Освобождение через притеснение

Сравнительное исследование рабства и психиатрии

ТОМАС САС

О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что, если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро? О младенец! о чистое, невинное дитя!

Фёдор Достоевский

«Записки из подполья»

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

Нет человека, который был бы как остров, и ни одна книга, строго говоря, не представляет собой плод усилий одного человека. Я глубоко обязан своей семье, друзьям, коллегам, и тем, кто хотел обсудить, покритиковать, предложить источники; за поддержку и чтение рукописи; а также, последнее по порядку, но не по значению, за поддержку точки зрения, которую «эксперты» считают ошибочной, если не хуже того.

Я хочу особо поблагодарить Питера Ува, библиотекаря Медицинского университета штата Нью-Йорк в Сиракузах, за щедрую и мудрую помощь год за годом, и книга за книгой; кроме того, моего брата Джорджа, дочь Марго, Кеёт Хёллер, Чарльза Говарда, Элис Милчтом, Джеффри Шалера, Миру де Бриес и Роджера Яноу. Надеюсь, что при личном обращении мне удалось выразить свою благодарность лучше, чем я могу это сделать здесь в нескольких словах.

Предисловие

Мы видели, как простую разницу в цвете кожи в самую просвещённую эпоху сделали основанием для самого глубокого из всех когда-либо существовавших порабощения человека человеком.

Джеймс Мэдисон (1768-1849)

Да, скрывая это, насколько только нам удаётся, мы удерживаем… в своего рода рабстве множество несчастных, стремящихся к свободе, для которых она была бы желанной.

Сэмюэль Гридли Хоув, врач (1801-1876)

Сравнение психиатрии и рабства ― само заявление о том, что эти общественные установления и отношения между людьми обладают в своей основе сходством ― на первый взгляд, может показаться эксцентричным, и даже непристойным. Психиатрия ― это хорошо. Рабство ― это плохо. Однако, не всё так просто.

Джеймс Макферсон, профессор американской истории из Принстонского университета, свою магистерскую^ работу «Боевой клич свободы» начинает следующими словами: «Обе стороны Гражданской войны в США заявляли о том, что сражаются за свободу». Сторонники Конфедерации верили, что они «за свободу», под которой они подразумевали «государственный суверенитет»: они стремились освободить Конфедерацию от оков тиранического национального государства ― Союза. Противники конфедерации также верили, что они ― за «свободу», под которой они понимали сохранение Союза от распада и, в том случае, если они были аболиционистами ― освобождение рабов. Сторонники того, что я называю психиатрическим рабством, также провозглашают, что они за свободу: они стремятся освободить душевнобольного от цепей его болезни. Однако на этом сходство заканчивается: в отличие от людей, поддержавших противников Конфедерации во время Гражданской войны, очень немногие поддерживают противников психиатрического рабства.

12 марта 1861 года Александр Гамильтон Стефенс (1812-1883), вице-президент Конфедеративных штатов, выступил с речью в Саванне, штат Джорджия. В ней он заявил, в частности, следующее: «[Конфедерация] покоится на великой истине о том, что негр не равен белому человеку; что рабство, подчинение превосходящей расе,― его естественное и нравственное состояние. Наша новая Конституция впервые в мировой истории опирается на эту великую природную, философскую, нравственную истину».

Оправдание современного психиатрического принуждения строго соответствует утверждению Стефенса. Если его перефразировать, наше общество опирается на великую истину о том, что душевнобольной не равен психиатру, а подчинение научной доктрине душевного здоровья ― это его медицинская и нравственная обязанность. Даже если мы согласимся без доказательств, что многие люди, считающиеся душевнобольными, в меньшей степени, чем психиатры, способны обеспечить свои потребности в крыше над головой, пище и отношениях с другими, из этого не следует, что душевнобольные подлежат принудительному господству со стороны психиатров. Единственное, что из этого следует ― так это то, что некоторым душевнобольным будет полезен доступ к убежищам ― местам, где можно получить приют и укрыться от требований общества; где для них обеспечиваются основные потребности, но без лишения их основных прав.

Мы можем изучать психиатрию, обращаясь к её официально объявленному предмету рассмотрения, ― душевной болезни, ― или же исследуя то, что делают те, кто её практикуют, т.е. психиатры. Хотя эти два подхода кажутся взаимодополняющими, в действительности это не так. На самом деле они противоречат друг другу. Почему? Потому что идея душевной болезни безоговорочно требует психиатрического принуждения, а также извинения [причиняемого при этом вреда], и оправдывает его. Пока мы не осознаем эту простую истину, не будет возможен ни настоящий прогресс в понимании явлений, которые мы называем «душевными болезнями», ни подлинная реформа психиатрических практик, которые мы называем «психиатрическим лечением».

Психиатрия началась как врачевание сумасшедших и вскоре превратилась в медицинскую специальность под названием «нейропсихиатрия», опирающуюся, как это представлялось, на невропатологию. Сегодня психиатрия основывается на политике: государство провозглашает, что психиатрия ― это отрасль медицины, и что душевные болезни это заболевания мозга ― потому, что разум является продуктом мозговой деятельности.

Прошло более сорока лет с тех пор, как я заявил в книге Миф душевной болезни свой психиатрический агностицизм и неприятие принудительного психиатрического «лечения». В этой книге я показываю, что теория психиатрии связана с разновидностями поведения, а не болезнями; а практика психиатрии ― с притеснением и освобождением, а не с деятельностью или злоупотреблениями в рамках одного из разделов медицины.

На протяжении большей части двадцатого века в психиатрии сохранялось противоречие: часть специалистов придерживалась контроля над принудительно госпитализированными пациентами, другая часть ― договорных отношений с пациентами в рамках согласия, достигнутого между взрослыми людьми. Теперь это не так. Ныне психиатрическое сообщество едино во всех своих практических замыслах. За последние два десятилетия американский народ ― политики, психиатры, врачи, медицинские исследователи, адвокаты, журналисты и общественность ― признали и приняли то, что они считают новой, не ангажированной моральными ценностями. наукой биологической психиатрии. Радикальные различия между принудительным характером деятельности психиатрических больниц и договорным характером частных психотерапевтических услуг отрицаются.

Правда состоит в том, что принудительная психиатрия служит интересам того, кто принуждает, а договорная обслуживает интересы договаривающихся сторон. Признание этого факта превращено в интеллектуальное, профессиональное и политическое табу. Согласно обязательной в профессиональных кругах точке зрения, наука ведёт нас к обнаружению всё возрастающего количества душевных заболеваний, каждое из которых требует лечения особыми препаратами; а кроме того, к признанию всё большего числа преступных действий ― проявлениями душевных заболеваний, все из которых требуют лечения психиатрическими препаратами и заключением в психиатрическом учреждении. Иными словами, мы движемся к той точке зрения, что хорошее поведение ― результат выбора, присущего свободной воле и заслуживающего одобрения; плохое поведение ― симптом заболевания мозга, освобождающего «пациента» от упрёков или от суда, однако часто требующего психиатрического заточения.

Попрание прав человека рабством, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо документировано. Моя цель ― показать, что психиатрия ― как притеснение пациента психиатром, определяемое и оправдываемое под видом освобождения пациента от болезни, якобы лишающей его свободы и ответственности ― принадлежит к этому пантеону бесчеловечности одного человека по отношению к другому.

Введение: опасные спасения

Сумасшедший ― это не тот человек, который потерял разум. Сумасшедший ― это тот человек, который потерял всё, кроме разума.

Джилберт К. Честертон ( 1874-1936)

Случается, что человек приходит к таким суждениям, которые он не спешит открыто высказывать из уважения к глубоко укоренившимся верованиям и предубеждениям.

Франк С. Мейер (1909-1972)

На протяжении столетий люди верили в то, что, помимо очевидной общественной пользы, принудительное спасение еретической души представляло собой благо для самого еретика, принудительное порабощение негра ― благо для самого негра, а принудительное лечение душевнобольного ― благо для самого душевнобольного. Каждой из этих защитно-преследовательских идеологий движет одна идея: что спасение людей от самих себя ― благо не только для общества, но также и для индивида, подвергающегося принуждению.

В том, что касается освобождения безумного посредством его притеснения, мы перешли, в течение последних десятилетий, от плохого к худшему. До недавнего времени пространство, в котором душевнобольных могли лечить принудительно, ограничивалось палатами сумасшедших домов или психиатрических больниц. Сегодня правовых границ между психиатрической больницей и обществом не осталось. Вне зависимости от того, где человек находится, психиатр может с помощью судьи навязать ему диагноз и лечение против его воли.

В книге «Фабрика безумия: сравнительное исследование инквизиции и движения душевного здоровья (1970)» я представил систематический отчёт о сходствах между принудительными религиозными практиками прошлого и принудительными психиатрическими практиками настоящего. В этой книге я предлагаю систематический отчёт о сходствах между общественными институтами имущественного рабства и психиатрического рабства, ― этот последний термин я использую для описания психиатрических вмешательств, силой навязываемых индивиду. Поскольку инквизиция сформировала модель для всех более поздних западных идеологий спасения людей от самих себя, я начну с краткого обзора этого установления, которое часто остаётся непонятым.

Инквизиция: оберегая людей от ошибок

Религиозные верования и практики по сути своей являются и публичными, и частными; и общественными, и личными; и всеобщими, и различающимися. С самого своего формального учреждения в IV веке католическая церковь имела иерархическую структуру с централизованной бюрократией. Вот почему для католицизма ― в отличие от буддизма или иудаизма ― разнообразие религиозных верований стало ересью, и, таким образом, «общественной проблемой», с которой следовало справиться. Слишком недостаточно осознан тот факт, что терпимость по отношению к отклонениям ― будь то в отношении религиозных верований, полового поведения, употребления препаратов и так далее ― не позволяет поведенческим различиям превратиться в «проблему», которая требует особой идеологии, чтобы «объяснить» её, и особого общественного установления, чтобы «справиться» с ней.

Слово «ересь» происходит от греческого Hairesis; первоначально это слово означало «акт выбора». «Используемое в этом смысле, ― объясняет Британская энциклопедия, ― слово было нейтральным, однако, будучи принято в христианстве, оно получило неодобрительную окраску. Это связано с тем, что с самого начала церковь считала себя хранителем дарованного божественным образом откровения… Следовательно, любое истолкование, которое отличалось от официального, неизбежно было «еретическим» в новом, уничижительном смысле».

Ортодоксия^* предполагает неортодоксальность. История христианства по крайней мере частично представляет собой историю ереси ― религиозных «ошибок», совершаемых индивидами или сектами, и «исправленных» Истинной Церковью. Первоначально еретиков, ― таких как ариане, манихейцы, альбигойцы и донатисты ― подавляли епископы и их светские союзники. В двенадцатом веке церковные советы начали требовать от светских правителей преследования еретиков. Учреждение Инквизиции обычно относят к папе Григорию IX (1145-1241; папство в 1227-1241), который в феврале 1231 года «принял для Рима закон, согласно которому еретики, осуждённые церковным судом, должны были передаваться светским властям для «надлежащего наказания». Этим «надлежащим наказанием» было сожжение заживо для упорствующих, и пожизненное заключение для раскаявшихся». В 1478 году была формально учреждена испанская инквизиция. В этой связи мы должны отметить, что подобно слову «ересь», слово «инквизиция» первоначально означало «проверка» или «изучение», однако постепенно его смысл переменился на «осуждение». Слово происходит от латинского inquirere ― рассматривать, исследовать. Сначала оно относилось к специальному церковному установлению для борьбы и подавления ереси ― такая «борьба», как предполагалось, должна была наилучшим образом послужить настоящим интересам как еретика, так и общества.

Сходства между инквизиторскими и психиатрическими процедурами красноречивы и очевидны: человек, обвиняемый в ереси, предполагался виновным, должен был свидетельствовать против себя, и чем более страстно он отрицал своё впадение в ересь, тем более закоренелым еретиком его полагали. У него не было права задавать вопросы обвинителям. «Считалось допустимым принимать свидетельства преступников, людей дурной репутации, отлучённых от церкви и еретиков. Обвиняемый не имел права пользоваться советами, и кровные отношения не освобождали от обязанности свидетельствовать против обвиняемого. Приговоры не подлежали обжалованию… Наказания варьировались от посещения церквей, паломничества, ношения креста позора до тюремного заключения… и смерти через сожжение у столба, которое осуществляли светские власти…и которое сопровождалось конфискацией имущества обвинённого».

В 1542 году папа Павел III учредил постоянную конгрегацию, в которую вошли кардиналы и другие официальные лица; их задачей стало защищать целостность вероучения, запрещать ошибки и ложные доктрины. Этот орган, Конгрегация Святой палаты, который сейчас называется Конгрегация вероучения, стал частью Римской Курии, надзирающей за деятельностью местных инквизиций. Именно это учреждение внесло в Список запрещённых книг работу Коперника «Об обращениях небесных сфер» и судило Галилея.

«Католическая энциклопедия» справедливо подчёркивает, что «Современные люди испытывают трудности в понимании этого учреждения, потому что они в немалой степени утратили из виду два факта. С одной стороны, они перестали воспринимать религиозную веру как нечто объективное, как дар Божий, в силу этого находящийся вне рамок свободного личного суждения. Во-вторых, они больше не видят в Церкви общества суверенного и совершенного, основанного на чистом и подлинном Откровении, для которого естественно, что наиболее важным долгом является сохранение этого исходного залога веры незапятнанным. До религиозной революции XVI века эти взгляды оставались общими для всех христиан ― то, что ортодоксия должна быть сохранена любой ценой, казалось самоочевидным».

Истина и нетерпимость

Идея о том, что обладание истиной обязывает обладателя терпимо относиться к ошибкам ― это современная научная идея. Поле её приложения по-прежнему ограничено естественными и точными науками; это доказывается модной ныне нетерпимостью в общественных науках, политике, средствах массовой информации и повседневной жизни, известной под названием «политическая корректность».

Церковь воспринималась как то, что основано Христом, в качестве совершенного общества. Из этого следовало, что она должна иметь власть устанавливать законы и накладывать наказания за их нарушение. Так, ересь ― воспринимаемая как нарушение законов Церкви, поражающее самую основу её жизни, единство веры ― «была преступлением, которые светские правители были обязаны карать. Она считалась чем-то более серьёзным, чем любое иное преступление, даже государственная измена».

Религиозная нетерпимость не была чем-то, присущим только католичеству. Она была, и остаётся, естественным сопровождением глубокой религиозной убеждённости. Соединяясь с властью, она неизбежно приводит к религиозным преследованиям. После Реформации религиозные преследования усилились, а кальвиновская Женева превратилась в резиденцию протестантской «инквизиции».

Психиатрическая нетерпимость ― один из устоев терапевтического государства. Его священная троица ― психиатрический диагноз, психиатрическое лечение и психиатрическая изоляция ― является маской для того, чтобы оправдывать принуждение под видом помощи. Отказ от психиатрического лечения, а также отказ от жизни (то есть попытка самоубийства) ― это психиатрические ереси, наказуемые психиатрическим заточением и принудительным психиатрическим лечением. Возражения против принудительного психиатрического лечения попыток суицида рефлексивно отрицаются как нечто настолько лишённое сострадания, чтобы вообще не заслуживать рассмотрения.

Кающийся католический еретик часто принимал веру более ревностно, чем его преследователь, хотя бы, если не было другой причины, для того, чтобы показать свою лояльность и обеспечить свою собственную безопасность. Кающийся психиатрический еретик делает то же самое. Комментируя объявление войны душевным болезням со стороны генерального хирурга США, профессор психиатрии медицинской школы Джона Гопкинса Кэй Рэдфилд Джемисон заявил: «В качестве того, кто изучает, лечит и страдает от жестокой душевной болезни ― маниакальной депрессии ― я восхищаюсь генеральным хирургом за его превосходный, вдумчивый и тщательный отчёт о душевных болезнях». Не удовлетворившись похвалой принудительной психиатрической госпитализации и недобровольного лечения электрошоком, Джемисон утверждает, что «различение между добровольной и недобровольной госпитализацией является произвольным и вводящим в заблуждение».

Со времён инквизиции мы достигли значительного прогресса. У нас есть химические препараты, излечивающие еретиков; на своих излеченных еретиков мы взираем с позиции наиболее продвинутых и научно осведомлённых среди инквизиторов. Я считаю, что Ричард Фейман был прав: «Кто такие охотники на ведьм? Конечно же, психоаналитики и психиатры… Мы живём в ненаучную эпоху… Наука является верованием в невежество экспертов». Мы же веруем в непогрешимость эксперта-психиатра.

Психиатрическое рабство ― то есть, заключение индивидов в сумасшедшие дома ― начинается в семнадцатом веке, нарастает в восемнадцатом, и входит в статус признанного обществом обычая в девятнадцатом. Поскольку эта практика включает в себя лишение свободы лиц, которые не нарушили законов, она нуждается в нравственном и правовом оправдании. История психиатрии, особенно в её отношениях с законом, это главным образом история последовательно мутирующих оправданий психиатрического заключения под стражу. Метаморфозу от одного критерия принудительной госпитализации к другому обычно называют «реформой психиатрии». Это очень далеко от истины. Итоговые показатели психиатрического баланса всегда одни и те же: индивидам, признанным безумными, навязывают порочащие их «диагностические» обозначения, лишают свободы и принудительно «лечат». На протяжении более чем сорока лет я настаивал на том, что психиатрические реформы представляют собой упражнения в приукрашивании рабских плантаций. Рабство невозможно реформировать ― его можно только упразднить. До тех пор, пока идею душевной болезни связывают с опасностью и используют для того, чтобы оправдывать власть психиатра, осуществляемую через превентивное психиатрическое лишение свободы, упразднить психиатрическое рабство не удастся. (Хотя идея душевной болезни неявно подразумевает правомерность исполнения власти психиатром, сама по себе она не делает упразднение психиатрического рабства невозможным. Некоторые аболиционисты верили в расовую неполноценность негра; некоторые бывшие пациенты верят в душевную болезнь, и тем не менее выступают против психиатрического принуждения.)

Власть ― это возможность добиться повиновения. Её источники ― силовое принуждение сверху и зависимость снизу. Под силовым принуждением я понимаю правовую и/или физическую возможность лишить другого индивида жизни, свободы или собственности. Под зависимостью я понимаю желание или потребность обладать другими как защитниками или кормильцами. Для того, чтобы увидеть разницу между принудительными и непринудительными средствами добиваться повиновения, мы должны различать между силовым принуждением и убеждением, между насилием и авторитетом. Вот как это формулирует Альфред Норт Уайтхед: «Взаимодействие между индивидами, а также между социальными группами, принимает одну из двух форм ― силу или убеждение. Торговля ― замечательный пример взаимодействия путём убеждения. Война, рабство и правительственное принуждение дают примеры силового правления». Когда Вольтер призвал «Раздавить гадину!», он обозначил словом «гадина» церковную власть пытать и убивать, но не власть вводить в заблуждение или давать неправильные сведения.

Подобно инквизитору, современному психиатру нелегко увидеть разницу между отрицанием представлений Другого (ошибочных), сочетающимся, однако с терпимостью к тому, что он существует, и преследованием Другого с целью помочь ему увидеть «истину». В глазах ревностного сторонника, терпимость к психиатрической ереси приравнивается к объявлению войны Психиатрии. Почему? Потому, что в отличие от стандартной медицинской практики, опирающейся на сотрудничество, стандартная психиатрическая практика опирается на принуждение. Представляется, что именно это превращает возражения против психиатрического принуждения в отрицание психиатрии целиком. Аболиционисты выступали только против санкционирования законом притеснения чернокожих. Я выступаю только против санкционирования законом притеснения людей с психиатрическими диагнозами. Психиатрические отношения между взрослыми, достигшими информированного согласия, должны быть предметом частного договора.

Психиатрическое рабство и терапевтическое государство

Психиатрическое рабство ― старейшая и наиболее красноречивая черта терапевтического государства, которое, в свою очередь, является современным, светским перевоплощением государства теократического. Каждое из них представляет собой разновидность политического абсолютизма: одно из них основано на фармакратических^* правах медицинского защитника, другое ― на правах венценосного покровителя, дарованных свыше. С момента зачатия этого явления, власть и престиж психиатрического рабства устойчиво возрастали, и сегодня принудительная психиатрическая система является неотъемлемой и уважаемой частью каждого современного общества. Почему, в таком случае, я выступаю против него? Потому что я считаю, что принудительный контроль над дурным поведением должен быть нравственной и правовой, а не медицинской или терапевтической функцией; и что государство должно наказывать исключительно незаконное поведение, и делать это только посредством правовых мер. Иными словами, я против психиатрического рабства потому, что считаю, что оно враждебно личной свободе и ответственности, правлению закона, и самому существованию свободного общества.

Большинство людей воспринимают психиатрию не в качестве порабощения разрушительной идеологией, а в качестве освобождения от опасного заболевания; они принимают на веру заявления о том, что психиатрия ― это медицинская наука, а психиатрические вмешательства ― это научно обоснованные медицинские меры лечения реально существующих заболеваний. Он не видят того, что большинство психиатрических рабов находятся в столь же жалком состоянии, что и ранее; отчасти потому, что не желают этого видеть, а отчасти ― потому, что постановка диагнозов и прописывание лекарств создаёт психиатрам образ настоящих врачей, которых безоговорочно считают благонамеренными. Исследование отношения пациентов к врачам показывает, что «большинство больных доверяют докторам».

Прежде душевнобольных ограничивали физически, не претендуя при этом на лечение; теперь их ограничивают химически, и это фармакологическое ограничение представляют в виде лечения. Раньше безумца, заключённого в сумасшедший дом, воспринимали как недееспособного человека с неизлечимой болезнью; теперь его рассматривают как опасного пациента, страдающего от болезни, поддающейся лечению, но неспособного осознать своё болезненное состояние, и следовательно, нуждающегося в лечении против своей воли. «Люди не соглашаются лечиться, если не понимают того, что они больны, ― объясняет Э. Фуллер Торри, глава Центра защиты лечения из Арлингтона, штат Вирджиния, ― вот почему людей с острыми психиатрическими заболеваниями следует лечить принудительно».

Подавляющая поддержка психиатрического рабства как государственной политикой, так и общественным мнением, лишает критика форума, где он может эффективно высказать своё несогласие, вне зависимости от того, насколько абсурдны доводы, которые он критикует. «В медицине аксиоматично, ― заявляет профессор психиатрии Стефен Рэчлин из колледжа врачей и хирургов колумбийского университета, ― что пациент едва ли занимает наилучшую позицию для того, чтобы прописывать своё лечение». Рэчлин уравнивает право пациента отказаться от лечения, которое прописал для него врач, с «правом» решать и предписывать, каким будет назначенное ему врачом лечение. Это, конечно же, абсурд. Однако такое искажение сути предмета позволяет Рэчлину задать вопрос: «Как, в таком случае, можем мы утверждать, что он [душевнобольной] способен сделать информированный выбор по вопросу о том, показано ему лечение или не показано? Согласно моему опыту, стационарный психиатрический пациент, отказывающийся от лечения, делает это по причинам, связанным с его психозом и расстройством мышления… если свобода ― это не просто слово, то право отказываться от лечения ― это чересчур много».

Можно ли иметь слишком много свободы? Нет, если применять это слово так, как его использовал лорд Актон: «Центром и высшей целью свободы является правление совести... Свобода ― это состояние, которое делает принятие решения лёгким для совести». Если бы психиатры приняли точку зрения Актона на свободу, их сознание не позволило бы им продолжать свою работу. Не затрудняясь такого рода препятствиями, психиатры могут извинять своё рвение в том, чтобы делать пациента счастливым, назначая ему лечение, даже против его воли. Они не ведают о предупреждении Актона: «если счастье ― это цель общества, то свобода избыточна. Она не делает людей счастливыми».

Перемена наших представлений о психиатрии от тех, какими они были до Второй мировой войны, к тому, что имеется сейчас, отчасти вызвана Холокостом и ужасами войны. После этих событий практически каждый стал самозваным поборником «прав человека». Для чернокожих и женщин результаты были грандиозны: они получили действительные законные права. Для душевнобольных результат был чудовищным: они получили право быть душевнобольными, что на практике означает обязанность подчиняться жестоким и эксцентричным наказаниям, которые называются лечебными мерами. Сейчас принудительные психиатрические практики распространены значительно шире, охватывают больше людей и считаются более оправданными, чем когда бы то ни было прежде. Современный душевнобольной облагодетельствован рядом новых законов, «наделяющих» его рядом дарованных прав, таких как право на адвоката, право на лечение, право на содержание в наименее ограничительных условиях, и так далее. Вместо освобождения душевнобольного от господства принудительно навязанного ему психиатра, эти меры закрепили правомерность психиатрического притеснения в качестве медицинской помощи. Следующий пример показывает, как адвокаты, судьи, и психиатры нашего времени сотрудничают в отправлении психиатрического рабства.

Мужчина, признанный дееспособным и не опасным, оказался в психиатрической больнице. Психиатры хотят, чтобы он принимал нейролептические препараты. Он отказывается. Его тюремщики обращаются в суд с просьбой разрешить недобровольное лечение. Судьи приказывают, чтобы пациента-узника лечили препаратами против его воли. Суд постановил:

«Мы признаём, что такое решение несовместимо с нашим утверждением о том, что «государство не может действовать с позиции parens patriae^ в отношении душевнобольного, если только он не был признан недееспособным». Мы более не придерживаемся такой абсолютистской позиции. Согласно более современному взгляду, недобровольное помещение индивида в психиатрическую больницу не вызывает даже предположения о том, что пациент недееспособен… Когда суд выясняет вследствие ясного и убедительного свидетельства, что пациенту не достаёт способности предоставить информированное согласие или отказать в нём в отношении лечения, интерес государства в заботе о гражданах перевешивает интерес пациента в отказе от лечения. Когда, кроме того, суд устанавливает вследствие ясного и убедительного свидетельства, что польза антипсихотического лечения превосходит побочные эффекты, и что не существует менее интрузивных^ лечебных мер, которые будут столь же эффективны в лечении болезни, то он может издать распоряжение, разрешающее принудительное лечение пациента».

Проклятие излечимости душевной болезни

Те времена, когда безумие считали неизлечимым, давно в прошлом. Мнение о том, что сумасшествие поддаётся излечению, изменило положение сумасшедшего от плохого к худшему, а не к лучшему. Пока психиатр верил, что безумие неизлечимо, пациенты до некоторой степени были ограждены от furor therapeuticus^† психиатров. И наоборот, чем больше психиатр впадает в одержимость своей властью победить душевную болезнь, тем большую ярость вызывает в нём отказ пациента от лечения. Так, наихудшие из психиатрических злоупотреблений совершались под именем психиатрического лечения ― таковы терапия инсулиновым шоком, лечение электрическим шоком и лоботомия. Сегодня к этому списку мы можем добавить психотропные препараты.

Когда имущественное рабство было законным, люди не испытывали интереса к тем урокам, которые приготовила для них история. Сегодня они не интересуются теми уроками, которые приготовила для них история психиатрии. Вместо этого, они предпочитают обманываться ложью о том, что в прошлом, когда эффективных лечебных мер не было, сумасшедшие были обречены мучиться жестокими последствиями своих неисцелённых болезней. Это не так.

Двести лет тому назад сэр Джордж Бэйкер (1722-1809), президент Королевского колледжа врачей, отмечал: «Нам не следует впадать в отчаяние…в отношении того, что поскольку врачебное искусство не может помочь пациенту немедленно, ему невозможно помочь вообще. Сумасшествие… зачастую исчезает само собой». Сходным образом, Филипп Пинель (1745-1826), отец французской психиатрии, утверждал: «Нам также известно, что определённое постоянное излечение может быть получено от того, что французы называют “методом ожидания”, который состоит в том, чтобы просто предоставить маньяка усилиям природы без какой-либо [врачебной] помощи». В 1900 году один из психиатров, публиковавшихся в Journal of American Medical Association, («Журнал Американской медицинской ассоциации») сообщил о том, что «66,7 процентов госпитализированных [в правительственную больницу для сумасшедших] в среднем излечиваются за 3,9 месяцев». Данный результат превосходит любые из тех, которые достигаются сегодня при помощи принудительного медикаментозного лечения.

Признание того, что болезнь неизлечима, не означает поражения и беспомощности. Напротив, оно может послужить началом подлинному состраданию и принесению пользы по-настоящему. Признание того, что в некоторой мере определённые телесные недуги неизлечимы, привело к созданию современного хосписного движения. От пациентов хосписов не ожидается использование самых современных методов лечения, и от них не требуют жить так долго, как только возможно. Признание того, что душевные болезни неизлечимы ― потому что это не болезни вовсе ― сходным образом могло бы положить начало подлинному состраданию и настоящей пользе делу. В частности, оно могло бы привести ― если только мы действительно желаем послужить интересам пациента, которые определяет он сам (а не интересам его семьи или общества) ― к созданию настоящего убежища^*: учреждения, где индивид может без опасений искать кров и поддержку; где от него не будет ожидаться подчинение какому-либо требованию «лечиться» или изменить своё поведение, и откуда его не прогонят против его воли (разумеется, исключая случаи преступного поведения или поведения, нарушающего правила, установленные держателями такого заведения.) Настоящее убежище ― это такое место, где человек, которого большинство или государство считают «отличающимся» от них, может укрыться от тех, кто стремится отобрать у него право быть другим. Если это так, то такое место должно быть свободно от принуждения: у людей должна быть возможность свободно прибегать к нему и покидать его по своей воле. Чёткое понимание того, чем является убежище, позволяет нам понять его зеркальные противоположности: психиатрическую больницу и концентрационный лагерь. Вопреки распространённому мнению, концентрационный лагерь не является ни национал-социалистическим, ни коммунистическим изобретением; это нововведение испанского колониального правления девятнадцатого века на Кубе. Что отличает концентрационный лагерь от других мест заключения? «Когда мы говорим о концентрационных лагерях, ― утверждает журналистка Энн Аппельбаум, ― мы в общем подразумеваем такие лагеря, куда людей заключают не за то, что они сделали, а за то, кто они такие». Такое же высказывание будет справедливо и в отношении психиатрических больниц.

К сожалению, развитие врачевания безумных сопровождалось извращением понятия «убежище», которое Сэмюэль Джонсон определил как «место, из которого нельзя забрать того, кто там укрылся». Когда мы говорим о том, что Соединённые Штаты предоставляют политическое убежище иммигрантам, мы подразумеваем, что здесь иммигрант свободен от принуждения, связанного с тем, кем он является. Возможно, это верно в отношении для иммигранта, но это не так для душевнобольного. И это никогда не соответствовало истине в отношении приюта для сумасшедших, в котором с самого начала сочетались функции убежища ― защищающего постояльцев, запирая от них общество ― с наказательными функциями тюрьмы, которая защищает общество, запирая от него «пациента». В 1838 году в своём трактате, красноречиво озаглавленном «Полное упразднение личного стеснения в лечении безумного», Роберт Гардинер Хилл (1811-1878), шотландский врач, державший несколько сумасшедших домов, призывал: «Пусть это в самом деле будет приютом от невзгод; убежищем не только по названию, но и на деле, и воистину ― местом, где страдалец может укрыться от нападок и оскорблений; где его чувства не будут бездумно расстраивать, а его невинные желания ― беспричинно запрещать». В этих словах не было бы нужды, если бы слово asylum («убежище» ― прим. русск. ред.) в insane asylum («убежище для сумасшедшего», «сумасшедший дом» ― прим. русск. ред) к тому времени уже не утратило бы своего смысла и не приобрело противоположного значения. Функции убежища в государственных психиатрических больницах, и без того недостаточные и неприемлемые, исчезли окончательно вскоре после введения массового лечения препаратами и и деинституционализации душевнобольных. Ведущим, хотя и вымышленным, аргументом в пользу этих «реформ» было то, что они устраняли необходимость в продолжительной госпитализации по душевной болезни. В результате сегодня на Западе фактически единственным прибежищем для индивида, желающего избежать требований общества, стало самоубийство.

Деинституционализация ― этот образный термин для насильственного изгнания душевнобольного из больницы ― была подкреплена законами, учреждающими «внестационарное лечение» ― ещё одно образное выражение, означающее принуждение пациента принимать психиатрические препараты, «находясь в обществе». Эта последовательность событий напоминает установление законов джимкроуизма^* после «освобождения» рабов в результате Гражданской войны и принятия тринадцатой поправки к Конституции. В каждом случае члены стигматизированного^† и притесняемого класса на словах освобождаются от своих оков, что делает их, в теории, свободными и равными, только для того, чтобы на практике вновь подвергнуть их ряду новых законов и политических мер, закрепляющих их неравенство и несвободу.

Перед тем, как завершить эти вводные замечания, я хотел бы признать, что сопоставление психиатрического рабства с имущественным рабством несостоятельно в одном, очень важном аспекте. С самых первых дней рабства в Америке многие видные представители притесняющего класса ощущали глубокое чувство вины за практику, которую они воспринимали как глубокий моральный проступок в отношении чернокожего раба, чья человеческая природа была самоочевидна. Декларация Независимости провозгласила рабству приговор. Более того, слова и действия первых трёх президентов США обозначили признание лидерами нации того, что имущественное рабство было просто неуместно. В своём завещании Джордж Вашингтон предусмотрел освобождение своих рабов. Джон Адамс отказался владеть рабами и заявил: «Любые разумные меры должны быть предприняты для постепенного искоренения рабства в Соединённых Штатах». Джефферсон сделал знаменитую запись: «Я содрогаюсь за свою страну, когда думаю о том, что Бог справедлив»; он утверждал, что «среди [его] первейших желаний ― увидеть принятие какой-то плана, которым в этой стране рабство могло бы быть упразднено законом».

О психиатрическом рабстве американские президенты, ведущие политики, врачи, священники и учёные мужи так не говорят. Соответственно, общественное мнение в подавляющем большинстве принимает и признаёт заточение невиновных людей (принудительная госпитализация) и оправдание виновных (и заточение их тоже, именуемое «защитой по невменяемости»). И то, и другое представляет собой государственное полицейское вмешательство, маскирующееся под гуманные и научные лечебные мероприятия. Многие бывшие и нынешние пациенты психиатрических учреждений, даже если тот или иной аспект психиатрической практики представляется им неприемлемым, заявляют о своей вере в душевную болезнь и отвергают упразднение психиатрического рабства. Практически каждый полагает, что психиатрическое принуждение и психиатрическое извинение преступления представляют собой «либеральные», «прогрессивные» общественные меры, а кроме того, «нравственное возвышение». Возвышение над чем? Над тем, что бессмысленно называют «несправедливым наказанием невиновных людей», как если бы добровольная система исцеления душ не была бы выходом для тех, кто следует закону, и если бы гуманная система штрафов и ограничений свободы не представляла правильных наказаний для тех, кто нарушает закон.

Ни в США, ни где-либо ещё в мире не нашлось значительного числа людей, выразивших заинтересованность в защите свободы от принудительного психиатрического вмешательства. Напротив. Большинство американцев искренне верят в то, что расширение границ психиатрического рабства принесёт стране пользу, точно так же, как в начале 1800-х большинство рабовладельцев искренне верили, что расширение имущественного рабства принесёт ей пользу. Понять это нетрудно, если мы готовы распознать самодовольную идеологию «помощи» ― крещения или лечения, ― которая поддерживала имущественное рабство в прошлом, и которая поддерживает психиатрическое рабство сейчас.

Подобно тому, как рабовладельцам нравилось видеть в себе спасителей негра от язычества, так же и психиатры любят видеть в себе спасителей недобровольного пациента от сумасшествия. «Мне кажется, что если есть право утонуть», ― пишет Дарольд А. Трефферт, психиатр-эксперт из Висконсина, ― «должно быть также и право на то, чтобы быть спасённым». Трефферт пренебрегает не только правом остаться в покое, но и тем, что право быть спасённым предполагает чью-то обязанность спасать. Он полагает ― как это делают большинство американцев ― что обязанность спасать душевнобольных является дарованной свыше работой психиатра. Так психиатр и душевнобольной сплетаются в смертельном объятии, утопая вместе в море диагнозов и препаратов.

Имущественное рабство стало первородным грехом американского идеала личной свободы, грехом, искупить который полностью нация всё ещё не может. Я продолжу доказательство того, что психиатрическое рабство стало ахиллесовой пятой этого идеала, смертельным просчётом, который всё ещё способен превратить американскую мечту в американский кошмар.

2002



* Ортодоксия (греческ. ) неуклонное следование основам какого-либо учения ( прим. русск. ред)

*Поскольку у нас есть слова для описания медицины как искусства лечения, но нет таких, которые описывают медицину как метод общественного контроля или политического управления, прежде всего мы должны дать этому название. Я предлагаю называть это явление фармакратией, от греческого pharmakon, “лекарство”, и “kratein”, правление или контроль. Подобно тому, как теократия ― это правление священников или Бога, а демократия ― правление народа или большинства, фармакратия ― правление медицины или врачей. (Thomas S. Szasz, Pharmacracy.)

Фармакратический ― здесь: связанный с подменой медицинским контролем правового или религиозного общественного контроля. Ярким примером фармакратического контроля является назначение непослушным детям психотропных препаратов, чтобы повлиять на их поведение в школе. (прим. русск. ред.)

 Parens Patriae (Лат.) “Государство как отец” (прим. русск. ред.)

 Интрузивный (Лат. Intrusio ― вталкивание) связанный с вмешательством в жизнедеятельность организма, способным привести к нежелательным последствиям. ( прим. русск. ред)

† furor therapeuticus (Лат.) экстаз терапевтический ( прим. русск. ред)

* В английском языке термин для сумасшедшего дома ― insane asylum ― дословно переводится как «убежище для сумасшедшего». ( прим. русск. ред)

* джимкроуизм (Англ. Jim Crow ― пренебрежительная кличка для чернокожих в США ) Система действовавших в США законов, устанавливавших расовую дискриминацию негров. (прим. русск. ред)

† стигматизированный (Греческ. Stigma ― клеймо на теле раба или преступника, указывающее на его статус) наделённый статусом, который делает человека ущербным в глазах окружающих. (прим. русск. ред.)

Thomas S. Szasz, M. D. Liberation By Oppression: A Comparative Study of Slavery and Psychiatry

Copyright © 2007 szasz-po-russki.blogspot.com. All rights reserved.

Опубликовано с любезного разрешения профессора психиатрии, пожизненного члена Американской психиатрической ассоциации, доктора Томаса Саса