О неправомерности «психиатрической библии»

“Эксперты по психическому здоровью задаются вопросом, останется ли нормальным хоть кто-нибудь». Так выглядит заголовок сообщения агентства «Рейтер» от 27 июля этого года. «Эксперты» предупреждают, что пятая версия Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM), публикация которой ожидается в 2013 году, «может означать, что вскоре в качестве нормального не будут признавать никого… многие люди, которых прежде считали вполне здоровыми, в будущем будут признаны больными».
Что ж, это не новость. Более двухсот лет тому назад Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749-1832) предупреждал: «Я верю, что в конце концов гуманизм победит, но боюсь, что к этому времени мир превратится в большую больницу, в которой каждый человек будет служить сиделкой кому-то ещё».

Кроме того, Гёте предвидел нравственную пустоту «гуманитарной науки», на которой будет строиться такая терапевтическая тирания: «Я бы ни за что не осознал, насколько люди ничтожны, и как мало их заботят истинно высокие цели, если бы не испытал их в собственных научных исследованиях. Так я увидел, что в большинстве своем они заботятся о науке лишь в той степени, в которой она может прокормить их, и что они будут поклоняться ошибке, если таковая сулит им пропитание».

Глубина, до которой с готовностью опускаются такие люди при условии, что поклонение ошибке приносит славу и удачу, стала очевидна в двадцатом веке.

Великий бразильский писатель и драматург Хоакин Мариа Мачадо де Ассис (1839–1908), создал донаучную литературную сатиру на темное искусство психиатрического диагноза и движущие им влечения: жажду контролировать собратьев и ненасытное тщеславие дутого эксперта. Его короткий рассказ “O alienista” (1882, “Психиатр”) - это сказка о знаменитом враче, вышедшем на пенсию и уехавшем в маленький городок, чтобы продолжить научное исследование человеческого разума. Он обнаруживает безумие у всё большего и большего числа горожан, так что каждого из них требуется поместить в организованное им психиатрическое заведение. В конце концов, он в одиночестве остается на свободе. В то самое время, когда современная психиатрия приобретала статус полноправной медицинской специальности, Мачадо де Ассис распознал и разоблачил антинаучно-садистский характер, неотъемлемо ей присущий.

Французскому драматургу Жюлю Ромену (Jules Romains, (1885–1972)) осталось только привлечь общественное внимание к развращению медицины политической властью. “Для меня - дело принципа, - заявляет его герой Доктор Стук (1923), - рассматривать все население как наших пациентов... “Здоровье” - это слово, которое мы также могли бы вычеркнуть из наших словарей. … Если все обдумать, Вас поразит, насколько оно связано с восхитительным понятием “нация в военной форме” - понятием, в котором наши современные государства черпают свою силу”.

Зигмунд Фрейд (1856–1939) также сыграл важную роль в том, чтобы убедить людей в том, что здоровье - это ненормальное состояние. В этом смысле показательна старая шутка: “Если пациент пришел прежде назначенного времени, он нервозен, если пришел вовремя – он навязчиво-компульсивен, а если опоздал – враждебен”.

Отдельные психиатрические диагнозы не избежали профессиональной критики. Стремясь создать себе известность в качестве психиатров, “критики” отрицают тот или иной диагноз (например, гомосексуальность) или “чрезмерное диагностирование” (СДВГ), однако продолжают почитать Американскую психиатрическую ассоциацию (АПА) в качестве научной организации, а различные перевоплощения DSM – в качестве уважаемых правоустанавдивающих документов. Это нечестно. DSM ставит нас перед вызовом - лишить АПА и DSM правомерности в качестве источников ложной экспертизы, а не отвлекать внимание от их фундаментально ложного характера засчет высмеивания того или иного “диагноза” и попыток добиться его исключения из волшебного списка.

Я настойчиво отрицал такой избирательный подход. В своей статье “Миф душевной болезни”, обнародованной в 1960-м году, а затем в книге, выпущенной спустя год под этим же названием, я недвусмысленно изложил свою точку зрения. Я предложил рассматривать явления, которые принято называть “психическими заболеваниями”, в качестве таких разновидностей поведения, которые мешают окружающим (а иногда самому человеку); отвергнуть взгляд на “психически больных” как на беспомощные жертвы патобиологических событий, которые ими не контролируются; и отказаться участвовать в принудительных психиатрических практиках как несовместимых с основополагающими моральными ценностями свободного общества. Иными словами, я отверг власть Американской психиатрической ассоциации в качестве правоустанавливающей организации, а DSM – в качестве правоустанавливающего документа. Я считаю, что требуется никак не меньше, чтобы восполнить ущерб, нанесенный последовательными переизданиями “психиатрической библии”.

Утверждение политической властью.

Однако времена изменились. Пятьдесят лет назад имело смысл настаивать на том, что “психические болезни” - это не заболевания. Сегодня это смысла не имеет. Профессиональные дебаты о том, что составляет психическое заболевание, а что – нет, сменились судебно-политическими постановлениями на этот счет. Противоречие в вопросе о том, какова природа так называемых психических заболеваний/расстройств, решено носителями политической власти: они постановили, что “психическое заболевание - такая же болезнь, как и любая другая”. Политическая власть и профессиональное своекорыстие объединили усилия в том, чтобы превратить ложные верования в лгущие факты: “Психическое заболевание можно точно диагностировать и успешно лечить, точно также, как это происходит с физическим заболеванием” (Президент Уильям Клинтон, 1999) “Точно также, как расстройства могут произойти с сердцем, почками и печенью, также они могут произойти и с мозгом” (Генеральный хирург Дэвид Сэтчер, 1999).

Заявление о том, что “психические заболевания педставляют собой диагностируемые расстройства мозга” не основаны ни на каких научных исследованиях. Они опираются на обман и, пожалуй, самообман. Мое утверждение о том, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, также не опирается на научные исследования. Оно опирается на научно-материалистическое определение болезни как структурного или функционального изменения клеток, тканей или органов - которым пользуется специалист по патологии.
Если принять это определение заболевания, из него следует, что психическое заболевание – это фигура речи, и утверждать такой взгляд означает утверждать аналитическую истину, не поддающуюся эмпирической фальсификации.

На протяжени столетий теократические государства исполняло власть и использовало силу во имя Бога. Основатели стремились оградить американский народ от религиозной тирании государства. Они не предвидели, и не могли предвидеть того, что однажды медицина станет религией, и что союз между медициной и государством станет угрожать личной свободе и ответственности точно так же, как им угрожал союз между церковью и государством.

Основатели столкнулись с вызовом – отделить исцеление душ священниками от контроля над людьми со стороны политиков. Сегодня терапевтическое государство исполняет власть и применяет силу во имя здоровья. Перед нами стоит вызов отделить договорное лечение пациентов врачами от принудительного контроля со стороны агентов государства, претендующих на роль целителей.

Когда психиатрия была в младенческом возрасте, вера в то, что все человеческие “неадекватности” - это проявления заболеваний мозга, составляла наивную ошибку. Когда психиатрия вступила в зрелый возраст, эта ошибка стала достоверной научной теорией, составляющей оправдание для мощной идеологии а также институтов власти, на неё опирающихся. Сегодня, в своей старости, психиатрия представляет собой обман и самообман – принуждение, замаскированное под объективную науку “медицинский диагноз” и великодушную помощь (“медицинское лечение”). В результате, если перефразировать Оруэлла, говорить правду становится “революционным актом”.

Впервые опубликовано:
"FREEMAN"• December 2010 • Vol. 60/Issue 10

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора

Вызывается ли преступление безумием?

Томас Сас

«Сумасшедший - этот не тот, кто потерял разум. Сумасшедший — это тот, кто потерял все, кроме разума»

Джилберт Честертон


На протяжении трех столетий мы избегали рассматривать истину о людском отчаянии и обездоленности, а заодно и о тех ужасных действиях, которые отчаявшийся и обездоленный способен причинить как нам, так и самому себе.

В ноябре 1999 года Эндрю Голдстайн, пациент психиатров на протяжении многих лет, предстал перед судом в Нью-Йорке за убийство молодой женщины по имени Кендра Уэбдейл, которую он столкнул под поезд в метро. Защита заявила о невменяемости Голдстайна. Присяжные не сумели прийти к однозначному решению, и Голдстайн повторно предстанет перед судом весной 2000 года.

Преступления имеют причины, а не влечения

Тот факт, что господин Голдстайн столкнул госпожу Уэбдейл под поезд и тем самым убил ее, спорам не подлежит. Не вызывает сомнений и то, вне зависимости от решения, к которому придут присяжные, в чем будет состоять обозримое будущее господина Голдстайна: он будет лишен свободы ( заключен в тюрьму, психиатрическую больницу или гибридное заведение, называемое «экспертным учреждением»).

Проблема заключается в том, что всякий раз, когда человек, фактически виновный в совершении тяжкого преступления, прибегает к защите по невменяемости, от жюри присяжных требуют дать ответ на бессмысленный по существу вопрос: что «повлекло» совершение подсудимым данного преступного акта, его непосредственное «я» или его душевное заболевание? Если первое, то он — виновный создатель жертв. Если второе — то он невинная жертва (сумасшествия). Я утверждаю, что это бессмысленный вопрос, потому что вне зависимости от того, является ли человек (кажется ли он) здравомыслящим или безумным, для совершения поступков у него имеются причины, а не влечения. Если мы считаем причину, исходя из которой он действовал, абсурдной (сумасшедшей), мы называем его безумным или психически больным. Этим, однако, не доказывается тот факт, что приписываемое состояние («сумасшествие» или «психическое заболевание») принудило его к совершению запрещенного законом действия. Иными словами, защита по невменяемости смешивает и запутывает два проблематичных элемента, связанных с «сумасшествием». 1) Что «оно» такое (как явление или заболевание)? 2) Вызывает ли оно неприемлемое поведение, и оправдывает ли оно таковое?

Хотя дать сумасшествию определение ни у кого не получается, практически каждый полагает, что способен распознать его, «когда увидит». Тем не менее, что «оно» такое? В принципе, этот вопрос должен оставаться дискуссионным. На практике, это не так: практически все социально признанные авторитеты считают, что безумие — это заболевание мозга.

Ради прояснения стоящего перед нами вопроса, согласимся с этим (ложным) утверждением. Если это так, то безумие подобно болезни Паркинсона или инсульту — заболеваниям, которые поражают мозг, и которые диагностируют и лечат невропатологи. В самом деле, заболевание мозга может выступить причиной. Но причиной чего? Как правило, проявлений недостаточного поведения, таких как слабость, слепота или паралич. Ни одно заболевание мозга не вызывает сложных скоординированных действий, подобных поступку Эндрю Голдстайна или действиям Джона Хинкли младшего.

Прежде всего, безумец — это личность. Только законная традиция и профессиональное своекорыстие психиатров, а не логика и факты, приводят к тому, что закон формулирует задачу присяжных в качестве выбора из двух решений: плох подсудимый или безумен, виновен ли он по причине свободной воли или невиновен вследствие [вызванной заболеванием] невменяемости. Если «сумасшедший убийца» болен, то подобно вич-инифицированному убийце или убийце, страдающему туберкулезом, его следует поместить за преступление в тюрьму, а в тюрьме — лечить от заболевания.

Психически больными или сумасшедшими объявлены миллионы людей. Не все среди них совершают преступления. Хотя безумный, такой как господин Голдстайн, считается сумасшедшим на протяжении большей части времени или постоянно, он убивает лишь в какое-то определенное время. Если сумасшедший убивает кого-то — точно также, как если он подает петицию с просьбой об освобождении или обедает — он делает это потому, что решает поступить таким образом. Следовательно, если сумасшедший совершает преступление, правосудие требует, чтобы мы воспринимали его всерьез и наказывали его за совершенный поступок.

Защита по невменяемости: от решения к проблеме


Защита по невменяемости, какой мы ее знаем, представляет собой относительно недавнее культурное изобретение. На мой взгляд, невозможно понять тех проблем, которые она порождает, если не разобраться в проблемах, которые она решала в прошлом и которые решает сегодня.

«Преступлением», вызвавшим учреждение защиты по невменяемости, было не убийство. Это было деяние, на протяжении долгих столетий считавшееся даже более предосудительным — самоубийство или суицид, которое наказывалось как светскими, так и религиозными мерами: самоубийце отказывали в отпевании, а его имущество переходило к Королевскому Альмосунартию (высшему духовному лицу в стране, ведавшему раздачей милостыни).

Поскольку наказание самоубийцы влекло за собой причинение серьезного вреда невиновным лицам, а именно, супругам и детям самоубийц — люди, заседавшие в коллегиях присяжных при коронере (чиновнике, ответственном за расследование случаев смерти) со временем стали считать эту задачу тяжким нравственным бременем, возлагать которое на себя они не хотели. Между тем, господствовавшие религиозные верования исключали изменения в законах, которыми наказывалось данное преступление. Закон пришел им на выручку, предложив возможность признать самоубийцу невменяемым и следовательно, не отвечающим за свой поступок. На протяжении восемнадцатого века для присяжных при коронере стало обыденной практикой приходить к посмертному заключению о том, что в тот момент, когда он убил себя, самоубийца был безумен. Уголовное наказание в отношении самоубийц было отменено только в девятнадцатом веке, а к этому времени его уже сменили законы о душевнобольных.

Знаменитый британский юрист Уильям Блэкстоун (1723-1780) осознавал, что речь идет о правовом ухищрении и предупреждал против него: «Это оправдание [признания нарушителя невменяемым], однако, не должно простираться до той степени, до которой наши присяжные склонны применять его, то есть, будто каждый акт самоубийства является свидетельством безумия, как если бы каждый, кто действует противно разуму, не имел бы рассудка вовсе; ибо тем же самым аргументом получится обосновывать, что любой преступник был невменяем, подобно самоубийце». Было уже слишком поздно. Признав фикцию, согласно которой самоубийц могли признать невменяемыми постфактум, закон заложил основу механизма отрицания ответственности: со стороны преступника — в отношении его деяния, а со стороны присяжных — в отношении их долга, замаскировав этот обман и самообман, не без помощи медицинской профессии, под мантией «лечения» и «науки».

Нам следует помнить, что побуждение к оправданию самоубийцы возникло не стороны предполагаемых получателей благодеяния, то есть, жертв закона о наказании самоубийц.
Очевидно, они не могли его инициировать: самоубийца был мертв, а его семья, лишенная репутации и средств к существованию — безгласна. Скорее, толчок к учреждению защиты по невменяемости пришел от тех, кто в нем нуждался, и кто обладал достаточным политическим влиянием, чтобы заставить закон и медицину принять его — то есть, судей, адвокатов, коронеров и врачевателей сумасшествия. Присяжные и судьи могли таким образом избежать тяжкой обязанности налагать суровую кару на трупы самоубийц а заодно вдов и сирот, которых те оставили. А врачи могли ощущать гордость спасением невиновных людей от страданий, вызванных грехами-преступлениями «безумных» самоубийц. Следствием обыденной практики оправдания самоубийц в отношении их греха-преступления за счет признания их сумасшедшими стало то, что людей, которых подозревали в суицидальных наклонностях, стали запирать в сумасшедших домах. Вскоре обыденной практикой стало и это, тем самым закрепляя в общественном сознании верование в то, что люди, которые убивают себя или других — безумны, а безумные склонны к тому, чтобы убивать себя или других.

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора и г-на Шелдона Ричмонда, редактора журнала Ideas on Liberty.

ПРОТИВ БИХЕВИОРИЗМА

Обзор книги Б. Ф. Скиннера «О бихевиоризме»

Одно из отличий человека от животного в том, что он не может жить «просто так»: человеку нужна причина для существования или хотя бы представление о том, что она существует. Иными словами, мужчинам, женщинам и детям необходимо иметь в жизни смысл. Лишившись его, они погибают. Вот почему я думаю, что тот, кто крадет у людей смысл и значимость, которые они вкладывают в свои жизни – убивает их, и его следует считать убийцей, по меньшей мере метафорически. Б. Ф. Скиннер – именно такой убийца. Подобно всем массовым убийцам, он очаровывает, и в особенности - тех, кого наметил себе в жертвы. Возразят – Скиннер не располагает политической или военной властью. Как он может принести человечеству столь значительный ущерб? Ответ прост, как прост сам образ мыслей Скиннера: как организм, человек – это животное. Чтобы погубить его, нужно разрушить тело. Как личность, человек – это животное, пользующееся языком. Чтобы погубить его, нужно разрушить его язык. Мне представляется, что именно эту задачу Скиннер и старается выполнить. Пожалуй, «О бихевиоризме» делает это очевидным в большей степени, чем любая из его более ранних книг.
В действительности, это вовсе не книга, а словарь: она дает нам скиннерийские эквиваленты обычных английских слов. Проще говоря, то, что Скиннер намерен сделать – это разрушить обыкновенный язык и заменить его своим собственным. Своего рода попытка создать эсперанто одного человека. Вот как это излагает он сам: «Я рассматриваю десятки, если не сотни менталистических употреблений [слов]. Они взяты из текущих публикаций, но я не цитировал источники… многие из этих выражений я транслировал в поведение. Что ж, книга и впрямь об этом – о переводе понятий из обычного языка – в «поведение». Любопытно, что Скиннер гордится своим цитированием других людей, чьих имен он не называет. «Я не спорю с авторами», - объясняет такую позицию, как если бы ссылка на источник служила единственной цели обозначить противника. Мне кажется, его умолчание в отношении имен согласуется с главным тезисом Скиннера – о том, что индивидов нет, и быть не должно. Книги без авторов – это просто часть великого скиннеровского замысла о поступках без действующих лиц, его версии покорения мира.
Что сказать, в таком случае, о поступках самого Скиннера, его выступлениях и публикациях? Является ли сам он автором и действующим лицом? На самом деле нет, заявляет Скиннер. Он «проявляет вербальное поведение», указывается в главе «Причины поведения». Так, он отрицает письменное сообщение на обычном языке, представляющее собой утверждение лжи, или обладание стилем, представляющее собой утверждение истины. Вместо этого, говорит Скиннер, он проявляет физиологическое поведение. Казалось бы, глупейший редукционизм. Но Скиннер поддерживает именно это:
«В целях казуального дискурса, я не вижу причин избегать такого выражения как «я предпочел обсудить …(хоть я и оспариваю возможность свободного выбора)… когда становится важным проявить ясность в этом вопросе, достаточно будет технического словаря. Такой прием часто будет казаться вынужденным или иносказательным. Старые способы высказываться с сожалением отброшены, новые неудобны и грубы, но - придется делать выбор». В пользу чего? В пользу скиннерийского. Зачем? Чтобы возвеличить Скиннера.

НЕЗНАНИЕ ИСТОЧНИКОВ И КРИТИКОВ

Вот другой пример того, как Скиннер видит мир и предлагает его объяснять:

«Небольшая часть Вселенной заключена под кожей каждого из нас. Нет причин наделять ее каким-то особым физическим статусом вследствие того, что она лежит в этих границах, и постепенно мы получим, в рамках анатомии и физиологии, полный отчет о ней».

Итак, что еще здесь нового? Физикализм, биологизм, редукционизм, сциентизм – каждое из этих направлений имеет более красноречивых ораторов, чем Скиннер. Откуда, в таком случае, вокруг него столько шума? Пожалуй, потому что он – профессор Гарвардского университета, не знакомый как с источниками своей доктрины (такими как Огюст Конт) так и с многими важными критиками сциентизма (от Джона Стюарта Милля до Фридриха фон Хайека), так что для миллионов людей становится не только приемлемым, но и респектабельным полагать, будто околесица, заключенная под обложкой его книги – нечто новое и добротное.

Скиннер любит анатомию и физиологию, невзирая на то, что, как я могу понять, не знает ни одной, ни другой. Возможно, это позволяет ему полагать, будто эти «дисциплины» способны каким-то образом объяснить все оставшееся. Как иначе можно прийти к утверждениям вроде следующего: «Человеческий род, подобно всем другим видам, - продукт естественного отбора. Каждый из его представителей является чрезвычайно сложным организмом, живой системой, субъектом анатомии и физиологии». Это выдержка из лекции по биологии для второкурсников? Нет, вступление Скиннера в его объяснение «внутреннего поведения», лишь небольшой пример его подхода. Вот еще тезис:

«Но то, что ощущается или наблюдается ретроспективно, не является важной частью физиологии, заполняющей временный провал в историческом анализе.
Экспериментальное исследование поведения – это скрупулезная, обширная и быстро развивающаяся отрасль биологии…»

РЕДУЦИРОВАНИЕ

Далее мы подходим к ключевым концептам Скиннера: «оперантному поведению» и «подкреплению». «Позитивное подкрепление», объясняет Скиннер,
«усиливает любые виды поведения, которые его вызывают: стакан воды служит позитивным подкреплением, когда мы испытываем жажду, так что если мы наливаем и выпиваем стакан воды, в дальнейшем в сходных обстоятельствах мы будем более склонны поступить точно также. Негативное подкрепление усиливает любое поведение, которое ослабляет его или прекращает: если мы стаскиваем тесную туфлю, ослабление давления исполняет негативное подкрепление, и мы более склонны поступить подобным образом, когда туфли жмут».

Что ж, этого я просто не понимаю, но может быть, потому, что не ухватил тонкостей скиннеровского наречия — прошу прощения, «вербального поведения». Вода утоляет жажду. Стаскивание жмущей туфли облегчает боль. Чего ради называть одно — «позитивным подкреплением», а второе — «негативным подкреплением»? У меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. Скиннер полагает, что у него такой ответ имеется, так что остается его процитировать:
«Тот факт, что оперантное обусловливание, подобно всем физиологическим процессам, является продуктом естественного отбора, проливает свет на вопрос о том, какого рода последствия исполняют функцию подкрепления, и почему. Высказывания «Я люблю Брамса», «Мне нравится Брамс» и «Брамс доставляет мне наслаждение» можно с легкостью принять за обозначение чувств, но их также их можно воспринять как утверждения того, что музыка Брамса осуществляет подкрепление».

Ну что ж, мне нравится Брамс, но не нравится Скиннер. Однако не ошибитесь: это ни выражение моих дурных ощущений по отношению к Скиннеру, ни критика его работы. Плохие чувства, как пояснил только что сам Скиннер, не существуют. Так что я просто воспринимаю Скиннера в качестве негативного подкрепления.

А если учесть определение Скиннером «силового воздействия», мои высказывания определенно не являются критикой. «Лишать человека чего-то, в чем он нуждается или чего он желает — это не силовое воздействие», утверждает он, не углубляясь в детали. Таким образом, лишить человека свободы, собственности или даже воздуха — это не силовые воздействия. Скиннер не сообщает нам, что является, в таком случае, силовым воздействием. Хотя, возможно, сила не является сильным местом Скиннера, он весьма уверен в своей способности объяснить, почему люди играют, забираются на горы или делают изобретения:

«Все игровые системы основаны на режимах подкрепления с вариативным соотношением, хотя их результаты обычно относят засчет ощущений... Один и тот же план подкрепления с вариативным соотношением воздействует на тех, кто открывает, ведет разведку, изобретает, проводит научное исследование и создает предметы искусства, музыку, или литературу...»

Ирония всего этого заключена в том, что Скиннер противопоставляет себя Фрейду, которого он напоминает и которому подражает в этих вопросах. Фрейд относил творческие способности засчет подавления и сублимирования всякого рода «мерзких побуждений», от анальности до гомосексуальности. Скиннер относит их засчет «режимов подкрепления». Сгодится все, что позволяет низвести художника до уровня робота или крысы.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК - ОБЪЕКТ ПОД КОНТРОЛЕМ

По мере того, как симпатия Скиннера к его предмету возрастает, он все откровеннее и откровеннее раскрывает свою волю разделаться - в науке, и пожалуй, где угодно еще — с индивидами в качестве действующих лиц. «В бихевиоральном анализе, - указывает он, - личность — это организм, член человеческого вида, который обладает приобретенным репертуаром поведения»
Одним словом, животное. Он продолжает: «Человек, утверждающий свою свободу словами «Я решил, что мне делать дальше», говорит о свободе в рамках или свободе от данной ситуации: «я», у которого, как представляется таким образом, имеется выбор — это продукт истории, от которой оно не свободно, и которая, в действительности, определяет, что оно теперь сделает». Что ж, этим охватывается моя личная ответственность за написание данного обзора. Я не писал его; это сделал «локус». Я в это не верю, но Скиннер знает, о чем говорит:
«Индивид - не порождающий фактор; он локус, точка, в которой множество генетических условий и обстоятельств окружения соединяются в совместном действии».

Скиннер охвачен безграничной любовью к идее о том, что не бывает ни индивидов, ни действующих лиц — а только животные организмы:
«Научный анализ поведения контролируется его генетической историей и историей его окружения, а не самим индивидом как инициирующим действия, творческим агентом»

Такой взгляд неизбежно приводит его к флирту с представлением каждого человеческого существа в виде контролируемого объекта, так что не остается ни места, ни слов ни для контроля над другими (то есть, тирании), ни для контроля над собой (то есть, самодисциплины). «Чувство» свободы создает для этой схемы определенные трудности, но Скиннер выкручивается из этого тупика, по крайней мере, так, чтобы успокоить самого себя. Он поясняет:

«Важный факт заключается в том, что мы чувствуем себя свободными, когда мы подверглись позитивному подкреплению, но не склоняемся к тому, чтобы избежать его или контратаковать (курсив Скиннера) Ощущение свободы — важный показатель контроля, подчеркнутый тем фактом, что он не порождает встречного контроля»

Именно в главе, озаглавленной «Вопрос контроля», Скиннер объясняет, как же он вообще представляет себе мир, в котором каждый будет под контролем, каждый будет чувствовать себя свободным и — mirabile visu 1 - контролировать не будет никто! Поскольку это - краеугольный камень в триумфальной арке, ведущей в его Утопию, я процитирую Скиннера, вместо того, чтобы излагать его высказывания — в конце концов, изложению он почти не поддается.

«План человеческого поведения, конечно же, подразумевает контроль, и пожалуй, вопрос, который бихевиористам задают чаще всего, таков: кто будет контролировать?
Вопрос представляет многовековую ошибку, когда рассматривают индивида, а не тот мир, в котором он живет. Ни милосердный диктатор, ни сострадательный терапевт, ни преданный учитель, ни вдохновленный общественными интересами промышленник не будут теми, кто разработает образ жизни, который будет в интересах каждого. Вместо этого, нам следует рассмотреть условия, в которых люди теми или иными способами правят, оказывают помощь, обучают, организуют системы мотивации. Иными словами, нам следует рассмотреть культуру как социальное окружение. Возникнет ли культура, в которой никто не будет способен аккумулировать огромную власть и использовать ее ради собственного возвеличивания так, что это принесет ущерб другим? Разовьется ли культура, в которой отдельные лица будут не настолько озабочены своей собственной актуализацией и реализацией, чтобы не уделять внимания будущему культуры? Именно эти вопросы, и многие другие им подобные, следует ставить, вместо того, чтобы решать кто будет контролировать и с какой целью. Никто не выходит из каузального потока. Никто, в действительности, [в него] не вмешивается».

Никто «не вмешивается». Аминь.

НАМЕРЕННОЕ РАЗРУШЕНИЕ ЯЗЫКА

Ну, достаточно на этом. Этот обзор я начал с замечания о том, что люди не могут жить без смысла. Они или создают смысл, или разрушают его. И на мой взгляд, Скиннер стал, или надеется стать одним из величайших разрушителей смысла, а следовательно, - человека. Я хотел бы теперь подробнее остановиться на этом доводе и закончить на этом.

Хотя, как отмечал в «Language and Silence» Джордж Штайнер, языки «обладают великими запасами жизни», эти запасы не беспредельны:

«...Однажды наступает точка перелома. Используйте язык для того, чтобы замышлять, организовывать и оправдывать Бельзен; используйте его, чтобы составлять спецификации для газовых печей; используйте его для обесчеловечивания людей на протяжении двенадцати лет рассчитанного зверства. ...С языком что-то произойдет. Что-то от лжи и садизма поселится в самой сердцевине языка».

Другие авторы — к примеру, Оруэлл, - предполагали, что перемена, произошедшая с немецким языком под влиянием нацизма, имела место с другими современными языками вследствие бюрократизации, коллективизации и технизации. Соответственно, скиннерийский — просто одна из дегуманизированных, сциентистких идиом нашего времени, член семейства языков, служащих ненависти к человеку и его уничтожению. Что выделяет скиннерийский среди родственных ему наречий — языка юристов, медикализованного языка и психоаналитического жаргона — так это наивный, но заразный энтузиазм его создателя в деле разрушения мира посредством сознательного и намеренного разрушения языка.

Скиннер посвятил языку целый раздел в «О бихевиоризме». С прицельной точностью озаглавленная «Вербальное поведение», эта глава посвящена разрушению самой идеи языка.
«Довольно поздно в своей истории, - начинает Скиннер, - человеческий вид подвергся замечательному изменению: его вокальная мускулатура оказалась под воздействием оперантного контроля». Затем Скиннер объясняет, почему он стремится отделаться от слова «язык».

«Само различие между «языком» и «вербальным поведением» служит примером слова, нуждающегося в «менталистическом пояснении». Язык наделен характером предмета, чем-то таким, что человек осваивает и чем обладает … гораздо продуктивнее подход, согласно которому вербальное поведение — это поведение. У него особенный характер только потому, что что оно подкрепляется своим воздействием на людей...»

перевод: не говорите «язык», если хотите, чтобы получать от Скиннера только позитивное подкрепление.

Пожалуй, понимая, что большая часть того, что он говорит — это попытка вытеснить общепринятые метафоры метафорами его собственного выбора, Скиннер переистолковывает и саму метафору:

«В вербальном поведении один и тот же вид ответа, вызванный просто сходными стимулами, называется метафорой»

Очевидно, он предпочитает такое определение определению Аристотеля, согласно которому мы используем метафору, когда даем чему-то название, которое принадлежит другому предмету.

Наконец, Скиннер переопределяет и понятие «истины». Это определение настолько откровенно, оно настолько отталкивающее — по крайней мере, для меня — что им я и закончу эту серию цитат:

«Истина утверждения ограничена источниками поведения говорящего, контролем, который осуществляет текущее окружение, воздействием сходных обстоятельств в прошлом, воздействиями на слушателей, ведущими к уточнению или преувеличению, фальсификации и так далее».

Воистину, именно это Скиннер называет правдой. Он не говорит, что есть ложь. Или что есть отвод глаз. Ему и не нужно: он их проявляет.

РАБЫ БЕЗ ХОЗЯЕВ

Таковы причины, по которым я считаю Скиннера очередным мегаломаниакальным разрушителем, или возможным разрушителем, человечества - одним среди многих, от Платона до Тимоти Лири. В этой компании, однако, Скиннера отличает запредельная бесхитростность. Он отстаивает политическую систему, до которой прежде не додумался никто: а именно, такая, в которой каждым правят, но не правит никто!
Платон воображал утопию, в которой людьми превосходным образом будут управлять превосходные цари-философы: здесь же в качестве личности или действующего лица был бы уничтожен каждый — за исключением правителей. Ленин, Сталин и Гитлер — каждый из них обладал своей версией утопии: подобно платоновской, их утопиям было присуще уничтожение, действительное или метафоричное, больших групп человечества; однако некоторые индивиды по-прежнему оставались действующими лицами. Скиннер их всех превзошел еще одной, более глубокой версией утопии. Он сконструировал мир поступков без действующих лиц, мир дрессировки без дрессировщиков, рабов без хозяев, политиков без политики, хорошей жизни без этики, человека без языка. Надо полагать, такое достижение стоит титула профессора Гарвардского университета.

Томас Сас, 1974.

(1) mirabile visu (Лат.) чудное зрелище!

Опубликовано в русском переводе с разрешения автора. Цитирование или перепечатка приветствуются при условии ссылки на источник.

ГРЕХИ ОТЦОВ

растление детей: преступление или болезнь?


Мы пользуемся словами для того, чтобы обозначать ими мир вокруг себя, и чтобы они помогали нам понимать его. В то же время, многие слова из тех, которые мы используем, работают как кривые зеркала: они заставляют нас ошибочно воспринимать, и следовательно, ошибочно оценивать предмет, на который мы смотрим. Как говорил сэр Джеймс Фицджеймс Стивен, великий британский юрист XIX века, «Люди обладают неизлечимой склонностью предрешать все серьезные вопросы, которые их волнуют, налагая свои предубеждения на свою речь."
Рассмотрим развивающийся скандал вокруг католических священников, обвиняемых в растлении мальчиков. Американский закон определяет половые отношения между взрослым и ребенком как преступление. Американская психиатрическая ассоциация определяет их как заболевание под названием «педофилия».
Преступления – это действия, которые мы совершаем. Заболевания – это биологические процессы, которые происходят с нашими телами. Смешивание этих двух понятий, когда поведение, которое мы не одобряем, определяют в качестве заболевания, представляет собой бездонный источник замешательства и разложения.
Это замешательство иллюстрирует письмо в выпуске «Бостон Глоуб» от 8 февраля [2002 года], в котором преподобный Джон Ф. Бёрнс защищает Бостонского кардинала Бернарда Лоу от критиков, потребовавших его отставки. Будучи архиепископом, Лоу назначил преподобного Джона Джей. Гехана в новый приход, невзирая на слухи о сексуальных злоупотреблениях. В последствии Гехана обвинили в растлении более сотни детей в течение тридцати лет.
"Следует отметить, что ни кардинал Бернард Лоу, ни отец Джон Гехан не были в курсе этиологии или патологии заболевания педофилией, - пишет Бернс, - кардинал сделал лучшее, что мог сделать кардинал. Он проявил снисхождение и доброту к очевидно заблудшему священнику. Отец Гехан также делал то, что, как показывают наиболее современные научные данные, делают педофилы: а именно, отрицал все, едва ли обладая воспоминаниями или раскаянием в своих болезненных действиях. Призывать к отставке кардинала – это абсурд. Пусть начнется излечение, а закон следует своим курсом».
Закон следует своим курсом не только в исках, поданных против церкви жертвами Гехана и других преступных священников. Сам Гехан был осужден за растление в одном случае и предстанет перед судом в другом. Однако, если его поведение было вызвано «заболеванием педофилией», - состоянием, которое не только принудило его развращать мальчиков, но и стерло из его памяти эти «болезненные действия», может ли быть справедливым наказывать его? Неуверенность, вызванная рассмотрением сексуальных преступлений в качестве симптома заболевания, сыграла важную роль в том, что церковь утратила способность защитить прихожан от священников, подобных Гехану. В показаниях под присягой, данных 8 мая, на вопрос о том, как он относился к обвинениям в растлении, кардинал Лоу ответил: «Я рассматривал это как патологию, психологическую патологию. Очевидно, что я рассматривал это как нечто, в чем присутствует моральная составляющая. Это был, объективно говоря, тяжкий греховный поступок". Сочетание этих двух несовместимых взглядов – медицинского и нравственного – стало рецептом на бездействие.

Медицинский наказательный истеблишмент

Практически любое нежелательное поведение, от шопоголизма и клептомании до сексоголизма и педофилии сегодня позволено определять в качестве заболевания, диагностика и лечение которого принадлежит области медицины. Создание заболеваний таким образом стало аналогично созданию законов. Реагируя на общественное мнение и традиции, политики могут определить любое действие, от обучения рабов чтению до хладнокровного убийства банковского охранника, преступлением контроль над которым принадлежит области уголовного правосудия.
В применении к поведению, особенно сексуальному поведению, ярлык «заболевание» сочетает описание со скрытым оценочным суждением. Мастурбация, гомосексуальность, а также использование негенитальных частей тела (особенно ануса и рта) в целях сексуального удовлетворения в разное время и в разных местах рассматривались как грехи, преступления, заболевания, нормальное поведение и даже лечебные меры. На протяжении долгих лет психиатры запирали гомосексуалистов в стационарах и пытались их «излечить». Сегодня они самоуверенно провозглашают гомосексуализм нормой, а людей, которые выступают против такого подхода, диагностируют как «гомофобов». Психиатры диагностируют человеку, который ест слишком много, страдание «булимией», а человеку, который ест слишком мало – «нервной анорексией». Сходным образом, человек, у которого секса слишком много, страдает от «сексуальной аддикции», а человек, проявляющий мало интереса к сексу – от «сексуального аверсионного расстройства». В то же время, психиатры не считают целибат формой психического заболевания. Людей, которые придерживаются целибата, не зачисляют в страдающие «нервной анэротикой».
Почему? Потому что психиатры, политики и средства массовой информации уважают определение целибата в качестве добродетели, установленное Римско-Католической церковью как «Божий дар», даже невзирая на то, что целибат по меньшей мере столь же «ненормален», как гомосексуальность, которую церковь продолжает считать тяжким грехом – «существенным злом», словами кардинала Энтони Бивелакуа. Как бы ни были неестественны или социально деструктивны разновидности сексуального поведения, если церковь объявляет их добродетельными – как в случае с целибатом или воздержанием от сексуальных действий, не ведущих к зачатию – психиатры не классифицируют их в качестве заболеваний. Так моральные учения религии формируют то, что провозглашается в качестве научного суждения.
В свою очередь, психиатрические диагнозы влияют на моральные суждения. Фред Берлин, основатель Клиники сексуальных расстройств Джона Хопкинса и профессор психиатрии в Школе медицины Джона Хопкинса, заявляет: "Некоторые исследования показывают, что определенные генетические и гормональные отклонения могут играть роль [в педофилии]… теперь мы понимаем, что это не чисто нравственный вопрос, и что никто не выбирает в пользу того, чтобы испытывать сексуальное пристрастие к юным». Между тем, поступок, который воздействует на других людей, по определению всегда является нравственным вопросом, вне зависимости от того, выбирает ли действующее лицо наклонность к том, чтобы его совершить.
Берлин вводит читателя в заблуждение, говоря о недобровольности «сексуального пристрастия к юным». Вопрос заключается не в сексуальном пристрастии, а в сексуальном действии. Здоровый 20-летний молодой человек с гетеросексуальными интересами будет склонен испытывать тягу к каждой хорошенькой женщине, которую он видит. Это не означает, что он осуществляет, или пытается осуществлять сексуальные отношения со всеми этими женщинами, особенно против их воли. Вся психиатрическая литература по вопросам того, что называли «сексуальными извращениями», пронизана одной необоснованной идеей – всегда подразумеваемой, а иногда утверждаемой вслух – будто «ненормальным» сексуальным импульсам труднее сопротивляться, чем нормальным.
Признание этого довода позволяет понять широко распространенную веру в то, что сексуальные нарушители более склонны к совершению новые преступления, чем остальные преступники – предположение, которое факты не поддерживают. Проследив судьбы преступников, освобожденных в 1983 году, Управление судебной статистики обнаружило, что 52 процента насильников и 48 процентов других сексуальных преступников были арестованы за новое преступление в течение трех лет, по сравнению с 60 процентами среди совершивших любые иные насильственные преступления. Рецидив по ненасильственным преступлениям оказался даже выше: 70 процентов для взлома и 78 процентов для угона автомобилей например.
Эти цифры показывают, что педофилы сопротивляются своим преступным побуждениям чаще, чем это делают угонщики автомобилей. В любом случае, проверить опытным путем, преодолимо ли побуждение, невозможно. Мы можем сказать только, было ли оно в действительности преодолено. Но это не имеет значения, поскольку цель подобного псевдомедицинского заявления – извинить совершившего от нравственной и правовой ответственности.
Официальные лица католической церкви воспользовались этим психиатрическим отпущением, чтобы избежать решительных мер в отношении священников, виновных в сексуальных проступках. Что делают церковные власти, когда священника обвиняют в растлении детей? Они направляют его в престижную психиатрическую больницу – Джона Хопкинса в Балтиморе, Институт Ливинг в Хэртфорде, Фонд Меннингера в Топеке – на «лечение». На практике, психиатрическая больница – это безопасное место для совершающего сексуальные проступки священника, место, где его можно прятать до тех пор, пока он тихо не выпишется, чтобы продолжать свои поступки где-то еще. Берлин утверждает, что за такими священниками плотно наблюдают после выписки. Но священник, совершающий сексуальное преступление – это преступник, которого следует держать в тюрьме, а не пациент, за которым психиатр должен присматривать на церковные деньги.

Греческая любовь
Секс с несовершеннолетними не всегда считали заболеванием. В древней Греции половые отношения между мужчинами и мальчиками представляли собой норму жизни. Такие отношения, которые называли «педерастическими», как правило возникали между мужчиной в возрасте 20-30 лет и мальчиком в возрасте 12-17 лет. Мужчина ухаживал за мальчиком, мальчик подчинялся ему в качестве пассивного партнера по анальному сексу. Кроме того, мужчина выполнял роль наставника для своего ученика. Когда у мальчика появлялись густые лобковые волосы (обычно в возрасте 18 лет), молодой человек начинал искать себе ученика, которого он наставлял и использовал для сексуального удовлетворения. Половые отношения между мужчинами и малолетними детьми не играли роли в греческой педерастии. Иудаизм и христианство определили сексуальные связи между лицами одного пола как неестественный и осудили их в качестве греховных. Позднее, когда уголовное право дополнило или вытеснило церковное, половые отношения с лицами своего пола также стали и преступлениями. Такое понимание направляло общественное мнение до становления светского общества и медицинской науки.
Представляется, что первым, кто предложил переопределить «педерастию» [в качестве заболевания], в 18-м веке ставшую термином для гомосексуализма, был французский врач Амбруаз Тардье (1818-1879). В 1857 году Тардье обнародовал экспертно-медицинское исследование, в помощь судам при рассмотрении дел, касающихся педерастии. Тардье верил, что анатомия пениса активного гомосексуалиста отличается от анатомии пениса пассивного гомосексуалиста и «нормального» мужчины, что анус пассивного гомосексуалиста анатомически отличается от анусов активного гомосексуалиста и нормального, и что врачи могут обследовать людей и диагностировать гомосексуальность, выявляя наличие этих якобы существующих показателей.
Знаменитому немецкому неврологу Карл Фридриху Отто Вестфалю (1833-1890) оставалось только конвертировать гомосексуализм из заболевания, устанавливаемого посредством исследования тела индивида, в психическую болезнь, определяемую с помощью исследования его разума. Вестфаль переименовал педерастию в «сексуальную инверсию» (в немецком языке «противоположное половое влечение») – формулировка, получившая в 20-м веке долгую жизнь. Именно Вестфаль сделал популярной ошибочную идею, которой до сих придерживаются многие люди, будто гомосексуалисты-мужчины женственны, а гомосексуалисты-женщины имеют мужские черты. Вестфаль настаивал, что поскольку сексуальная инверсия – это заболевание, ее следует лечить врачам, а не наказывать силой закона.

Назад в Афины

Создание заболеваний посредством формулирования псевдомедицинских терминов поднял до уровня искусства барон Рихард фон Крафт-Эбинг (1840-1902), родившийся в Германии профессор психиатрии в университетах Страсбурга, Граца и Вены. В книге Половая психопатия (1886), которая принесла ему всемирную известность, Крафт-Эбинг с позиции своего авторитета переименовал сексуальные грехи и преступления в «сексуальные извращения», а затем объявил, что они являются «церебральными неврозами». Адвокаты, политики и общественность приняли это превращение за научный прогресс, вместо того чтобы отвергнуть его как медицинскую манию величия, не основанную ни на чем кроме манипулирования языковыми средствами. «Сексология» стала неотъемлемой частью медицины и новой психиатрической науки.
Со времен Крафт-Эбинга мы зашли довольно далеко. В июле 1998 года Брюс Райнд, психолог из университета Тэмпл, и двое его коллег опубликовали в Psychological Bulletin, журнале Американской психологической ассоциации, свое исследование педофилии. Авторы пришли к выводу о том, что разрушительное воздействие на ребенка сексуальных отношений со взрослым «не является ни убедительным, ни обычно интенсивным». Они рекомендовали, чтобы когда со стороны ребенка имеет место «добровольное участие и позитивные реакции», это называлось «секс между ребенком и взрослым», а не «злоупотребление».
Не удивительно, что их выводы вызвали реакцию, за которой последовали отзыв выводов и извинения. Раймонд Фоулер, главный исполнительный администратор Американской психологической ассоциации, признал, что редакторы журнала должны были оценить «статью с точки зрения ее способности внести заблуждение в процесс общественной политики, но не сделали этого».
Никто, очевидно, не заметил того, что согласно четвертому изданию руководства по диагностике и статистике психических расстройств Американской психиатрической ассоциации (DSM-IV, опубликованное в 1994 году), человек подпадает под критерии педофилии только в том случае, когда его «фантазии, половые позывы, или поведение порождают клинически значительное расстройство или ухудшение социальной, профессиональной или иной важной области функционирования». Иными словами, педофилия – психическое заболевание только в том случае, когда действующее лицо расстроено собственными поступками.
Сходным образом, психиатры классифицировали гомосексуализм в качестве заболевания только тогда, когда индивид был расстроен своей сексуальной ориентацией («эго-дистоническая гомосексуальность»), но не в том случае, когда она его устраивает («эго-синтоническая гомосексуальность»). Держа нос по ветру, позднее Американская психиатрическая ассоциация отказалась от этой позиции. В издании DSM-IV-TR, опубликованном в 2000 году, требование "клинически значимого расстройства или ухудшения» было исключено из критериев педофилии.
Профессионалы психического здравоохранения – не единственные «слуги прогресса», желающие придать законность сексу между взрослым и ребенком, изображая его неприятие в качестве устаревшего антисексуального предрассудка. В статье, опубликованной в 1999 году, Харрис Миркин, профессор политических наук в университете Миссури-Канзас Сити, объявил, что «дети – последний бастион отжившей сексуальной морали». Согласно краткому изложению в «Нью-Йорк таймс», он утверждал, что «замечание о невинности ребенка было социальным изобретением, что любой секс между разными поколениями нельзя сгребать в одну неприглядную кучу, и что паника в отношении педофилии подпадает под образец общественной реакции на женскую сексуальность и гомосексуальность, каждая из которых в свое время считалась отклонением». Миркин приводит такие прецеденты, как греческая педерастия. «Хотя американцы считают секс между разными поколениями злом, - писал он, - он был допустим или обязателен во многих культурах и в разные периоды истории». Далее он заявил «Таймс»: «Я не думаю, что нам следует в ужасе хвататься за головы по этом поводу… в 1900 году всякий полагал, что мастурбация вызывает тяжкие физические последствия… однако от этого данный тезис не становился правдой».
Данная аналогия фатально ошибочна. Самоэротические действия радикально отличаются от эротических действий с другими людьми. Мастурбация – это нечто, что ребенок делает сам с собой; она удовлетворяет одно из его биологических побуждений. В этом смысле мастурбация аналогична мочеиспусканию или дефекации. Поэтому мы не называем мастурбацию «сексуальной связью» - термином, который предполагает вовлеченность двоих (или более) людей, один из которых может быть недобровольным участником. Мастурбация (в частной обстановке) – это внеморальное действие. Строго говоря, она выпадает из области нравственного суждения. Напротив, каждая сексуальная связь – это неизбежно моральный вопрос. Медицинские (или псевдомедицинские – психиатрические) доводы не могут играть роль в наших суждениях о таких актах. Религиозно просвещенный человек может рассматривать половые отношения между лицами одного пола как зло. Психологически просвещенный человек может любую обоюдно добровольную сексуальную связь рассматривать как добро. Общество должно решать, какие половые связи допустимы, а индивиды должны решать, какие половые акты они осуждают, а какие одобряют или в каких желают участвовать.

Правовая граница

Уголовное право определяет секс между взрослыми и несовершеннолетними как преступление. Однако закон – тупой инструмент. Практически, 18-летний молодой человек, вступивший в обоюдно добровольную половую связь с 17-летней женщиной, совершает уголовное преступление, даже если он на один день старше партнерши. Такие «преступления» как правило, не преследуются.
Сексуальный контакт между священником и 10-летним мальчиком – это другая история. И именно здесь медицинская окраска нежелательного или запрещенного поведения запутывает наше понимание. Врачи издавна используют греческие и латинские слова для того, чтобы производить впечатление на непосвященных своим описанием заболеваний. Например, они называют воспаление легких «пневмония», а отказ почек – «уремия». В результате люди думают, что любое греко-латинское слово, заканчивающееся на «-ия» (или имеющее суффикс «-филия» или «-фобия») – это настоящее, достоверно установленное заболевание. Такая доверчивость была бы забавной, если бы она не была трагична.
Библиофилия – это чрезмерная любовь к книгам. Это не подразумевает кражи книг из библиотек. Педофилия - это чрезмерная (сексуальная) любовь к детям. Это не подразумевает вступление с ними в половые отношения, хотя, как правило, услышав данное слово, люди понимают именно это. Поскольку дети, с точки зрения закона, не могут дать согласие на что бы то ни было, взрослый, использующий ребенка в качестве сексуального объекта, совершает противоправное действие. Такое действие противоправно потому, что оно включает использование физического принуждения, угрозу такого принуждения или (что не отличается от перечисленного, в отношениях между взрослым и ребенком) злоупотребление статусом взрослого как авторитета, которому доверяют. Результаты такого действия – вне зависимости от того, полезны они для ребенка или разрушительны – не имеют отношения к суждению о его допустимости.
Утверждение, будто священник, предпринявший сексуальные контакты в отношении ребенка, заботу о котором ему доверили, «страдает педофилией», предполагает, будто с его сексуальной функцией что-то не в порядке – подобно тому, как высказывание, что он страдает злокачественной анемией, предполагает, что не в порядке что-то с функционированием его кроветворной системы. Если бы дело обстояло так, это было бы его проблемой, а не нашей. Наша проблема – в том, что с ним что-то не так в качестве морально действующего лица. Нам следует сосредоточить внимание на его безнравственности и забыть о его сексуальности.
Священник, имеющий секс с ребенком, совершает крупный нравственный проступок, а также нарушает уголовный закон. Он не рассматривает себя как страдающего заболеванием до тех пор, пока его не арестуют. Не следует и нам рассматривать его в таком качестве после этого.

Томас Сас

в русском переводе опубликовано с разрешения автора

МИФ ДУШЕВНОЙ БОЛЕЗНИ

Предисловие к русскому изданию


Мое святая святых - это... свобода от силы и лжи,
в чем бы последние две ни выражались".

Антон Павлович Чехов (1860-1904)[i]


1.

Личная свобода – которую поддерживают принципы ограничения власти, равенства перед законом и права на собственность – это основополагающая ценность современных западных обществ. Лишение свободы невиновного человека на неустановленный срок, подчас пожизненное – это такой факт, который невозможно отвергнуть или замаскировать. Поэтому не вызывает удивления, что практика недобровольной психиатрической госпитализации остается источником противоречий с тех пор, как около трехсот лет тому назад врачеватели сумасшествия, позднее получившие название «психиатры», начали лишать индивидов свободы.

Навязывание индивиду «диагноза» психического заболевания против его воли – более коварное явление. Хотя понятие душевной болезни также издавна было источником разногласий, оппонирование ему было случайным и зачастую малодушным.

В девятнадцатом веке, - до того, как психиатрия стала «наукой», - еще допускалось признание азбучной истины о том, что психиатрическое «лечение» - это синоним лишения свободы, взятие индивида под стражу по номинально медицинским основаниям.
В 1889 году знаменитый германский невролог Карл Вернике (1848-1905) утверждал следующее: «Медицинское лечение душевнобольных пациентов начинается с ущемления их личной свободы, что делает необходимым присутствие врача, который, в наиболее неотложных случаях, посредством своего экспертного медицинского свидетельства помещает больных лиц, против их воли и с помощью принуждающих вмешательств [Zwangsmitteln] в закрытое учреждение или запирает их в их собственном доме».[ii]
Сегодня, когда душевную болезнь переопределили в качестве заболевания мозга, а психиатрическое заточение признано в качестве медицинской помощи, признавать наблюдение Вернике – профессиональная ересь.

Не останавливаясь перед лицом данного и других «лгущих фактов», связанных с ним, я на протяжении более полувека настаивал на том, что «душевная болезнь» - это метафора, а помещение в психиатрический стационар – это рабство, представленное в форме психиатрического диагноза и лечения, и что психиатрическую систему, какой мы ее знаем, реформировать невозможно. Подобно рабству, она должна быть упразднена. Чтобы понять эту точку зрения и это предложение, нам следует заново рассмотреть наши основные идеи о свободе и наши ограниченные возможности эффективно защищать ее от «благодеяний».

В 1970 году в предисловии к своей книге «История недобровольной психиатрической госпитализации, представленная в избранных текстах», я сравнил отношения между больничным психиатром и его недобровольным пациентом с отношениями между хозяином и рабом:

«Подобно рабству, институциональная психиатрия – сложное социально-экономическое явление, имеющее долгую историю и огромное практическое значение. Рабство процветало на протяжении тысячелетий. Пока это было так, величайшие умы верили в то, что рабство – благо не только для хозяина, но и для раба. Лишь недавно народы Западного мира ощутили готовность упразднить это учреждение, и заменить его трудовыми отношениями, опирающимися на договор. По сравнению, [с рабством] психиатрия – относительно молодое учреждение; в самом деле, представляется возможным, что она проходит через рост, и что она будет расти и процветать до тех пор, пока человечество не ощутит в себе нравственный порыв и социальную готовность заменить также и ее образцом социального благополучия, основанного на обоюдном соглашении».[iii]

Сегодняшнее расширение принудительных психиатрических практик из психиатрического стационара на каждый аспект жизни общества – трагическое свидетельство точности этого предсказания.[iv] Рассматривая недобровольную психиатрию как учреждение, подобное недобровольному труду, я поставил целью своей критики упразднение психиатрического рабства, а не его «реформу» и замену «лучшей» системой. Заточение сумасшедших людей – это не медицинская проблема. Это нравственная и правовая проблема, и единственным «лекарством» от нее является свобода: свобода названного так «пациента» от его «доктора», и свобода психиатра от навязанной ему силой закона обязанности контролировать и принуждать его так называемого «пациента». Свобода - единственное средство от рабства любого рода. Таким был нравственный императив, вдохновлявший английских и американских аболиционистов. В этом же состоит послание знаменитого рассказа Чехова «Палата № 6», непревзойденного разоблачения бесчеловечности, свойственной системе институциональной психиатрии.

2.

Чехов понимал, что сумасшедшие дома – это приемники для нежелаемых обществом, и что то, в чем узники психиатрического заточения нуждаются – это свобода, а не очередная группа благодетелей. Он также понимал опасную глупость ярлыков и отказывался подпадать под классификацию: “Я боюсь тех, ... кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. ... Фирму и ярлык я считаю предрассудком”.[v]

Чехов был внуком крепостного. Он обладал глубоким пониманием “законов рабства”, лишающих как раба, так и господина плодов свободы – хотя, конечно же, весьма по-разному. Он знал: чтобы быть свободным, ему нужно “по капле выдавливать из себя раба” Это не был проект, в котором большинство людей были бы заинтересованы в то время или заинтересованы сейчас. Более того, Чехов был в одиночку свободен от всеобщего людского самообмана: он был человеком, которому ничто человеческое не было чуждо. В “Палате № 6” он показал истинное лицо больничной системы для сумасшедших: деспотизм и пытка с одной стороны, желание мятежа и возмездия – с другой.

Действие происходит в провинциальном сумасшедшем доме в России конца XIX века. Два основных характера – врач Андрей Ефимыч Рагин и образованный молодой узник Иван Дмитрич Громов. Когда Андрей Ефимыч прибывает к месту работы, работодатели и другие влиятельные лица объясняют ему, что от него ожидается как от начальника больницы: забыть повседневное управление делами в отделении для душевнобольных, проводить время за охотой, игрой в карты, а также сопровождать на танцы одиноких дам.
Рагин одинок, интровертирован, ленив, но любопытен, и предается рассуждениям о бессмысленности существования. Мастерскими эпизодами Чехов описывает фатальную ошибку Рагина. От скуки он посещает палату № 6. Он слушает сумасшедших и говорит с ними, особенно с Иваном Дмитричем. Он начинает видеть в пациентах личности - такие же, как он сам. Его окружение начинает видеть в нем сумасшедшего, не личность. Помещенный в палату №6, Рагин требует, чтобы его отпустили, подвергается избиению сторожем до полусмерти и умирает от приступа. Это завершает действие. Важность этого эпизода заключается в тонкости и художественной достоверности чеховского повествования.
Размышляя о своей работе, Андрей Ефимыч думает:
“ «В отчетном году было обмануто двенадцать тысяч человек; все больничное дело, как и двадцать лет назад, построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовство, на грубом шарлатанстве, и больница по-прежнему представляет из себя учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей”.
Он знает, что в палате N 6 за решетками Никита колотит больных...
С другой же стороны, ему отлично известно, что за последние двадцать пять лет с медициной произошла сказочная перемена. ... Когда он читает по ночам, медицина трогает его и возбуждает в нем удивление и даже восторг. В самом деле, какой неожиданный блеск, какая революция! Благодаря антисептике делают операции, какие великий Пирогов считал невозможными даже в будущем ... Психиатрия с ее теперешнею классификацией болезней, методами распознавания и лечения - это в сравнении с тем, что было, целый Эльборус. Теперь помешанным не льют на голову холодную воду и не надевают на них горячечных рубах; их содержат по-человечески и даже, как пишут в газетах, устраивают для них спектакли и балы. Андрей Ефимыч знает, что при теперешних взглядах и вкусах такая мерзость, как палата N б, возможна разве только в двухстах верстах от железной дороги, в городке, где городской голова и все гласные – полуграмотные мещане, видящие во враче жреца, которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию.
"Но что же? - спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. ... Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а на волю их все-таки не выпускают. Значит, все вздор и суета, и разницы между лучшею венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой...Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я нечестен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим".
[выделение добавлено.]
Эти размышления о “психиатрических злоупотреблениях” имеют зловеще современное звучание. В психиатрии пословица plus ça change, plus c'est la même chose, (Чем больше времена меняются, тем больше все остается по-прежнему) – трюизм, признавать справедливость которого запрещает профессия.

3.

В марте 1998 года я суммировал тезисы, изложенные в “Мифе душевной болезни”, в своем “Манифесте”, который я разместил на своей веб-странице: www.szasz.com.

Вот как он выглядит:

1.“Миф душевной болезни”. Душевная болезнь – это метафора (метафорическая болезнь). Слово “заболевание” означает поддающийся обнаружению биологический процесс, поражающий тела живых организмов (растений, животных, людей). Термин “психическая болезнь” относится к нежелательным мыслям, чувствам и поведению людей. Классифицировать мысли, чувства, и поведение в качестве болезней – логическая и семантическая ошибка, такая же, как классифицировать кита в качестве рыбы. Кит – это не рыба, а психическое заболевание – не болезнь. Люди с заболеваниями мозга (“плохой мозг”) или заболеваниями почек (“плохие почки”) больны в буквальном смысле. Индивиды с психическими заболеваниями (плохое поведение), подобно обществам с больной экономикой (плохая налоговая политика) больны в переносном смысле. Классификация поведения в качестве заболевания предоставляет идеологическое оправдание для спонсируемого государством социального контроля под видом медицинского лечения.

2. Отделение психиатрии от государства. Если мы понимаем, что “психическое заболевание” - это метафора для неодобряемых видов мысли, настроения и поведения,мы также должны признать, что основная функция психиатрии - контролировать мысли, настроения и поведение. Следовательно, подобно церкви и государству, психиатрия и государство также должны быть отделены друг от друга “стеной”. В то же время, государство не должно вторгаться в практики в области душевного здоровья, происходящие между взрослыми людьми, достигшими между собой соглашения. Роль психиатров и экспертов по психическому здоровью в отношении к закону, школе и другим организациям должна быть подобна роли священника в этих же ситуациях.

3.Презумпция вменяемости. Поскольку быть обвиненным в психическом заболевании – состояние, которое называют “получить диагноз” - подобно тому, чтобы быть обвиненным в преступлении, нам следует предполагать, что психиатрические “обвиняемые” дееспособны, подобно тому, как мы предполагаем обвиняемых в преступлениях юридически невиновными. Лица, обвиняемые в уголовных или гражданских правонарушениях, не должны рассматриваться как невменяемое только лишь на основании мнения экспертов-психиатров. Недееспособность должна устанавливаться судом, и “обвиняемому” должно быть доступно право на защиту (адвоката) или на представительство и право на суд присяжных.

4. Упразднение недобровольной психиатрической госпитализации. Недобровольная госпитализация по душевной болезни представляет собой лишение свободы под видом лечения; это скрытая форма социального контроля, которая подрывает принцип равенства перед законом. Никто не может быть лишен свободы иначе, чем за уголовное преступление по решению суда присяжных, руководствующихся нормами доказательственного права. Никто не может быть заключен в помещение под названием “больница” или любое иное медицинское учреждение, или лишь на основании экспертного мнения. Медицину следует недвусмысленно отличать и отделять от пенологии, лечение- от наказания, больницу – от тюрьмы. Никто не может быть удержан недобровольно для целей, иных, чем наказание, или в учреждении, ином, нежели такое которое формально определено как часть системы уголовного правосудия государства.

5. Упразднение защиты по невменяемости. Невменяемость – это правовое понятие, требующее определения в суде того факта, что личность не может сформировать сознательного намерения, и следовательно, не может отвечать за действие, которое в противоположном случае было бы преступным. Мнения экспертов об “умственном статусе” обвиняемых должны быть неприемлемы в судах, точно также как неприемлемы мнения экспертов о “религиозном статусе” обвиняемого. Никому не следует извинять нарушение уголовного кодекса или другое правонарушение на основании так называемого экспертного мнения, составленного психиатрическими или иными экспертами в области душевного здоровья. Освобождать человека от ответственности за действие, которое в противоположном случае было бы преступным, - это акт правового помилования, замаскированный под применение медицинской науки. Быть милосердным или безжалостным по отношению к нарушителям закона – это нравственный и правовой вопрос, не имеющий отношения к действительной или предполагаемой экспертизе медицинских или психиатрических профессионалов.

6. В 1798 году перед американцами встала задача упразднения рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Они уклонились от исполнения этой задачи, и мы все еще расплачиваемся за этот отказ. В 1998 году мы, американцы, стоим перед задачей упразднения психиатрического рабства, мирно и без нарушения прав других людей. Мы принимаем эту задачу и привержены работе над ее успешным разрешением. Подобно тому, как американцы до нас постепенно вытеснили недобровольную зависимость (имущественное рабство) договорными отношениями между работодателями и работниками, мы стремимся заменить недобровольную психиатрию (психиатрическое рабство) договорными отношениями между поставщиками помощи и их клиентами.

***

Манлиус, Нью-Йорк, июль 2008.



ссылки

i. Письмо А. П. Чехова к А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.
ii. Wernicke,C. “Zweck und Ziel der Psychiatrischen Kliniken” (Функции и назначение психиатрического учреждения). Kliniches Jarbuch, 1:218-233, 1889.
iii. Szasz, T. “Preface”, в: Szasz, T. editor, The Age of Madness, op. Cit., pp. Xii-xiii
iv. Szasz, T. Liberation By Oppression: A Comparative Study of Slavery and Psychiatry (New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2002)
v. Письмо А. П. Чехова к А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.

Обезглавливание в автобусе

Как мы объясняем разум убийцы?


В авусте 2008 года канадцев шокировала новость о том, что житель Эдмонтона Винсент Ли убил и обезглавил в автобусе незнакомого ему человека. 4 марта 2009 года Винсента Ли объявили невиновным по причине невменяемости.

Почему Ли совершил данное преступление? Судья Суда королевской скамьи Джон Скерфилд ответил так: “ Эти чудовищные действия поражают. Однако действия сами по себе, и контекст, в котором они имели место, сильно указывают на наличие психического расстройства. Он не понимал того, что действия, которые он совершает, противоречат морали”.

Данное истолкование противоречит поведению Ли во время его ареста, произошедшего немедленно после убийства. Ли извинился и попросил полицейских убить его – свидетельство того, что он осознавал то действие, которое только что сделал, а также и то, что правильным оно не было. Тем не менее, власти пожелали лечить его в качестве безумца. И защита, и обвинение попросили суд признать Ли не отвечающим за совершенное деяние. В своем заключительном выступлении Алан Либман, адвокат Ли, сказал судье Скерфилду, что “не имется свидетельств, противоречащих” применению защиты по невменяемости. У других людей, очевидно, также не было причин не соглашаться с этой аргументацией. Они действовали, опираясь на широко принятое в современной культуре предположение о том, что только психически больные люди совершают дикие преступления среди бела дня. Эта идея настолько укоренилась в обществе, что точку зрения каждого, кто предполагает нечто иное, отвергают как мнение или сумасшедшего, или просто мстительного садиста. Как, в таком случае, вообще можно представить “свидетельство” обратного?

История современного закона и психиатрии убеждает, что мы не хотим понимать умственного состояния убийцы, что потребовало бы от нас идентифицировать себя с ним, так что он покажется нам человеком, похожим на нас, в большей степени, чем мы готовы с этим согласиться в своем воображении.

Для понимания поступка, подобного поступку Ли, требуется обратить внимание на вербальное и невербальное поведение обвиняемого, и, если неообходимо, попросить его объяснить причины своего беззакония собственными словами. Мы делаем прямо противоположное: мы не разрешаем обвиняемому говорить вообще. Вместо этого, мы приглашаем дутых экспертов, которых мы называем “психиатры”, и просим их истолковать для нас преступление злодея. Они сообщают то, что мы желаем услышать, иллюстрируя тем самым известную поговорку: “Кто платит трубачу, тот заказывает и музыку”. Они рефлективно “обнаруживают”, что в точности в тот самый момент, когда человек совершал преступление, он был “безумен”. Таким образом, преступление перестает быть осознанным действием: это просто событие, “продукт психического заболевания”.

В этом сюжете невероятно важная роль отводится времени. Обвиняемый должен быть признан безумным во время совершения преступления; в последствии, он должен быть “умственно способен” предстать перед судом. Однако, хотя он и может предстать перед судом, признаться в своем приступлении и принять свою вину он не может; он должен заявить о невиновности, так чтобы мы могли признать его “невиновным по причине невменяемости”. Таковы правила игры, которым он должен подчиниться, и в соответствии с котороыми мы должны (ошибочно) понимать его. Неудивительно, что для нас его преступление “не имеет смысла”.

Возвращаясь к обезглавливанию, какого рода объяснения мы ожидаем? Якобинцы обезглавливали людей потому, что верили, будто те, кого они обезглавливают, заслуживали гильотину за свои преступления против французского народа и государства. Если бы Ли заявил, что его жертва заслужила обезглавливания, мы истолковали бы это утверждение как симптом его собственного сумасшествия, а не в качестве объяснения обезглавливанию жертвы. Следовательно, нам нужно задаться вопросом: какого рода утверждения мы принимаем или не принимаем в качестве “объяснений”? Какие люди могут, а какие не могут давать заслуживающие доверия объяснения?

Разные люди зачастую придерживаются весьма разных взглядов на то, что следует считать объяснением. Пытаясь объяснить развитие человеческой расы, некоторые люди предпочитают натуралистические объяснения (эволюция), а другие прибегают к сверхъестественным (идеи о сотворении). Схожие принципы зачастую привлекают для объяснения хорошего и плохого поведения. Замечательно, однако, что в то время как наши естественные науки используют одни и те же законы для того, чтобы объяснять, почему самолеты летают, и почему они разбиваются, или почему препараты лечат и почему они причиняют вред, в “науках о поведении (поведенческих отклонениях)”. мы применяем один набор принципов, чтобы объяснять обычные виды поведения, и другой – чтобы объяснять крайне необычные поведенческие отклонения. Первые мы относим засчет свободы воли. Вторые – засчет отсутствия свободы воли, характерного для (острого) психического заболевания. Иными словами, объяснение обычного поведения мы связываем с мотивами, которые имелись для такого поведения у действующего лица. А крайние поведенческие отклонения – связывая их с (несуществующим) психическим заболеванием в качестве причины таковых.

Истина заключается в том, что мотивы существуют для убийства, но не для меланомы. Причины существуют для меланомы, но не для убийства. Тем не менее, идея невменяемости – и особенно, защиты по невменяемости – это вопрос закона, а не логики. “Жизнь закона не складывалась из логики”, - напоминает нам Оливер Уэнделл Холмс, - она складывалась из опыта”.

На протяжении более чем полувека я настаивал на том, что “психическое заболевание” - это метафора, и что приписывать “ему” ужасающие преступления – абсурдно. Боги, дьяволы и психические заболевания не совершают убийств или чего бы то ни было еще. При любых обстоятельствах и во все времена только мы – сами – являемся действующими лицами своих поступков. Именно в этом заключается проблема в отношениях между законом и психиатрией.

Мы относим дурные поступки засчет одержимости демонами или расстроенного разума, дабы избавить себя, а также своих собратьев-людей от лежащей на нас беспощадной ответственности за то, как мы живем. Поскольку психическое заболевание исполняет эту важную роль, мы цепляемся за него точно так же, как цепляемся за жизнь. Объявление обвиняемого невиновным по невменяемости маскируется под “открытие” или “определение”, совершенное судьями и психиатрами. В действительности, оно представляет собой коллективное общественное решение о том, как мы – действующие лица и учреждения, контролирующие злодея – должны с ним обращаться. Заявление, будто мы его “лечим”, влияет наше самочувствие лучше, чем влияло бы признание в том, что мы его наказываем. Правительственные психиатры Америки “лечили” Джона Хинкли, несостоявшегося убийцу президента Рейгана, на протяжениии 25 лет. Они по-прежнему пытаются “излечить” его. А Санта-Клаус по-прежнему приносит рождественские подарки.

Часто говорят, что психическое заболевание таинственно. Оно таким не является. “В сумасшествии есть метод”, говорит нам Шекспир. Однако, конечно же, мы не можем разглядеть метода, если не желаем его увидеть. Ли и канадская пресса сообщили нам достаточно для того, чтобы понять, что произошло. Китайский эмигрант Винсент Ли не смог наладить свою жизнь ни в Канаде, ни в Китае. За несколько лет до убийства, без дома, без одного пенни денег, без надежды на будущее, Ли пешком покинул Торонто, предположительно, чтобы вернуться в Манитобу. Обнаруженный полицией и помещенный в психиатрический стационар, он получил комнату и стол, которых он хотел, и лечение, которого он не хотел. Считавшийся опасным психотиком, он, тем не менее, сумел убежать. Власти не пытались разыскать его. Рассматривать такого человека, как Ли, в качестве пациента, - это лицемерие, и каждый понимает, что это так. В Эпоху Безумия, однако, общественные реалии устанавливает психиатрия, точно также, как в Эпоху Веры их определяла церковь.

Ни легкие, ни печень не подводили Винсента Ли. У него отказала жизнь, и он понимал это. От неудавшейся жизни не существует медицинского излечения. Обезглавить незнакомца в автобусе, точно также, как “отправиться пешком” из Онтарио в Манитобу – это сообщение. Что же Ли пытался сказать? Давайте его послушаем.

“С момента своего ареста”, - сообщают газеты, - “Ли отказывался говорить с обвинителями и защитником, которого ему назначил суд. Когда судья вновь спросил его после перерыва [в процессе], хочет ли он адвоката, Ли покачал головой и затем тихо произнес: “Пожалуйста, убейте меня”. Реплику Ли услышали репортеры, ее подтвердили клерки, присутствовавшие в суде, однако она не была принята судьей”. Ее не принял также и доктор, который “обследовал” Ли. Психиатр обвинения доктор Стэнли Ярен заявил суду, что “У Ли имеются очень серьезные шансы на выздоровление, и что он был в других отношениях “честным человеком”, который очевидно был не в своем уме, когда верил, что действует по указаниям Бога”.

Как ни безнадежна была его ситуация до убийства, после убийства она стала хуже, чем безнадежна, и Ли знает также и об этом. Возможно, он надеялся умереть в своем неудавшемся марше смерти в Виннипег. Возможно, ему не хватало мужества, чтобы совершить самоубийство. В любом случае, он желает умереть сейчас, и не говорит, будто это Бог сказал ему, что смерть – надлежащее наказание за его деяние.

Никто и ничто неспособно возвратить мертвого. Не может и поступок Ли быть искуплен или “пролечен”. В прежние времена, люди понимали трагедию. Сегодня мы предпочитаем “понимать” ее под видом безумия – проявляющегося в виде “бессмысленных” поступков.

18 мая 2009 г.

Впервые эта статья была опубликована в Liberty Magazine.


русский перевод опубликован с любезного разрешения доктора Томаса Саса

Что такое антипсихиатрия?

Словарь английского языка Merriam-Webster определяет психиатрию как “раздел медицины, который расcматривает психические, эмоциональные и поведенческие расстройства”. Википедия – как “медицинскую специальность, существующую для того, чтобы изучать, предотвращать и лечить психические расстройства у людей”. Эти описания не сообщают нам, что психиатр делает и какие действия от него ожидаются с точки зрения закона и профессии. Такое умолчание скрывает неприглядную истину: психиатрия – это принуждение, маскирующееся под заботу. Оно свидетельствует о том, что это скудное прикрытие настолько эффективно, а наше нежелание увидеть неприятную истину о себе и почитаемых нами учреждениях настолько велико, что большинство либертарных авторов как в прошлом, так и сегодня оставляют психиатрию на откуп самой себе.

Специалистов в медицине выделяют по тем диагностическим и терапевтическим методам, которые характеризуют их работу: патологоанатом исследует клетки, ткани и жидкости тела; хирург рассекает живой организм, удаляет пораженные ткани и восстанавливает неработоспособные части тела; анестезиолог приводит людей в состояние бессознательности и нечувствительности к боли; а психиатр – принуждает и извиняет. Он определяет невиновных индивидов в качестве “психически больных и опасных для себя и окружающих” и лишает их свободы. Кроме этого, он извиняет преступления, когда освобождает людей от ответственности за их действия и по их обязательствам, свидетельствуя в суде под присягой о том, что люди, виновные в нарушении закона, не отвечают за свои преступные действия.

Первая из этих двух практик называется “водворение в [психиатрическое] учреждение в неуголовном порядке”, вторая – “защита по невменяемости”. Эти право-психиатрические вмешательства представляют собой два столпа, на которых стоит то сооружение, которое мы называем “психиатрия”.

Ради справедливости, следует отметить, что психиатры, кроме этого, выслушивают и разговаривают с людьми, которые обращаются к ним за помощью. Однако это никак не выделяет их из среды всех остальных: практически каждый делает то же самое. Трудность, присущая психиатрии – очевидная, но слишком часто упускаемая из виду, - заключается в том, что этот термин обозначает две практики, радикально отличающиеся друг от друга: лечение - “исцеление душ” при помощи разговора и принуждение – контролирование людей при помощи силы, одобренное и санкционированное государством. Критики психиатрии, журналисты и общественность с одинаковой систематичностью не замечают разницы между языковой практикой консультирования клиентов, обратившихся за помощью по своему желанию, и судебной практикой принуждения-и-извинения в отношении пленников психиатрической системы.

Хлеб с маслом современного психиатра складываются из 1) выписывания рецептов на психоактивные препараты с претензией на то, что они терапевтически эффективны в отношении психических заболеваний; 2) выписывания этих препаратов людям, желающим их принимать, и принуждения людей, объявленных “психически серьезно больными” принимать эти препараты против своей воли и 3) превращение добровольных психиатрических пациентов, которые представляются “опасными для себя и окружающих”, в недобровольных психиатрических пациентов. В самом деле, у современного психиатра больше нет выбора отвергнуть применение силы в отношении пациентов: такое поведение расценивается как отступление от профессиональной ответственности.

В 1967 году моим усилиям подорвать претензии на нравственную состоятельность альянса между психиатрией и государством был нанесен серьезный удар: создание антипсихиатрического движения.
Знаменитый афоризм Вольтера «Господь да избавит меня от друзей, а о врагах я позабочусь сам» оказался более чем уместен к тому, что произошло после этого: хотя моя критика союза между психиатрией и государством прозвучала на двадцать лет раньше, чем произошло изобретение термина «антипсихиатрия» и его начали делать популярным, меня зачислили в «антипсихиатры», а мои критики не замедлили объявить меня «ведущим антипсихиатром» и на этом основании отвергнуть мои аргументы.

Отрицание психиатрическим истеблишментом моей критики понятия “психическое заболевание” и отстаивание им принуждения - в качестве лечения, а извинения преступлений - в качестве гуманизма, не представляло угрозы моей работе. Как раз наоборот.

Современные “биологические” психиатры молчаливо признали, что психические заболевания не являются и не могут являться заболеваниями мозга: как только предполагаемая болезнь оказывается установленным заболеванием, ее перестают рассматривать как психическое расстройство и относят к заболеваниям тела; или, в случае неизменного отсутствия такого свидетельства, она становится незаболеванием. Вот таким образом одна разновидность сумасшествия – нейросифилис – стала заболеванием мозга, а другая – мастурбационное безумие – была вычеркнута из списка заболеваний.

Неудивительно, что чем упорнее я напоминал психиатрам о том, что лица, помещенные в психиатрический стационар, лишены свободы, тем ревностнее психиатры настаивали, что “психическое заболевание – такая же болезнь, как и любая другая”, а психиатрические больницы  – полноценные медицинские учреждения. Так отстаивание психиатрическим истеблишментом принуждения и извинение преступлений укрепило мои доводы о метафорической природе психического заболевания, а также о важности делать различие между принудительной и договорной психиатрией.

Я достаточно давно утверждаю, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, а не болезни, что принудительные психиатрические отношения подобны принудительным трудовым отношениям (рабству), и большую часть своей профессиональной жизни провел, критикуя понятие психического заболевания, возражая против практик недобровольной госпитализации и настаивая на упразднении психиатрического рабства.

В конце 1960-х группа психиатров, ведомых Дэвидом Купером (1931–1986) и Рональдом Лэйнгом (1927–1989), начали критиковать традиционную психиатрию, в особенности, так называемые соматические лечебные меры. Однако вместо того, чтобы добиваться упразднения институциональной психиатрии, они задались целью заменить ее собственной разработкой, которую они назвали «антипсихиатрия». С помощью этого драматического, но ошибочного названия они привлекли внимание к себе – и отвлекли внимание от того, чем именно они занимались. Что по-прежнему включало в себя принуждения и извинения, основанные на психиатрической власти и авторитете.

Антипсихиатрия, таким образом, - это разновидность психиатрии. Психиатр в качестве профессионала здравоохранения – это обман. Точно так же и антипсихиатр. В книге «Психиатрия: наука лжи» я показал, что психиатрия, в качестве имитации медицины, представляет собой разновидность шарлатанства. В этой книге я покажу, что антипсихиатрия – разновидность альтернативной психиатрии – это шарлатанство в квадрате.

Мои работы не составляют часть психиатрии или антипсихиатрии и не принадлежат ни к одной из них. Они принадлежат к концептуальному анализу, общественно-политической критике, защите свободы и здравого смысла. Вот почему я отвергаю равно как психиатрию, так и антипсихиатрию.




Это эссе представляет собой отредактированное извлечение из книги Antipsychiatry: Quackery Squared, которая должна быть издана Syracuse University Press в сентябре 2009 года
Русский перевод подготовлен и опубликован с любезного разрешения автора