Злоупотребители свободы

      Подобно хлопьям снега в зимнюю бурю в Сиракьюз, диагноз «паранойя» полностью накрыл собой образ Преподобного Джима Джонса. Я предлагаю вновь рассмотреть некоторые факты из жизни этого марксистско-христианского священника, прежде чем зловещая правда о поведении его и его последователей будет целиком похоронена под психиатрическими спекуляциями и диагнозами. 

     Почти все, кто знал Джонса, считали его абсолютно здоровым умственно. Среди них были выдающиеся мужчины и женщины, казалось бы, обладающие разумом и проницательностью. Например, во время президентской кампании Картера в 1976 году, Розалин Картер и Джим Джонс обедали вместе в Сан-Франциско. Г-жа Картер, будучи – как мы знаем - одним из наиболее передовых экспертов по душевному здоровью в Америке, не заметила у Преподобного никаких признаков психической болезни. Напротив, в марте 1977 года она написала ему одобрительное послание в ответ на предложение предоставить Кубе медицинскую помощь, а после выборов пригласила его на инаугурацию, и он принял это приглашение. 

Теперь все знают, что в либеральных политических кругах Калифорнии Джонса считали, по меньшей мере, «нормальным». Торжественный обед «Борьба Против Притеснения» со сбором пожертвований (25 долларов с посетителя) в пользу Храма Народов был запланирован в Сан-Франциско на 2 декабря 1978 года. Из этого очевидно, что в дни, непосредственно предшествующие массовой гибели людей, Джонса считали психически здоровым и достойным восхищения. На обеде должны были чествовать Дика Грегори и двух адвокатов Храма — Марка Лэйна и Чарльза Гэри (в качестве спикеров). Мероприятие поддержали 75 человек, видные политики и руководители города. Обед был отменен после массового убийства. 

Энтузиазм ревнителей общественного психического здоровья по поводу Джонса неудивителен, если учесть впечатляющий послужной список его полезной «психотерапевтической» деятельности. Джонс «излечивал наркоманов». Он «реабилитировал» утративших цель жизни американцев, наставляя их на путь спасения через коммуну. Он даже выступал против самоубийства – в тех случаях, когда это был личный выбор самого человека. В день Поминовения в 1977 году Джонс возглавил делегацию членов Храма Народов на марше по мосту «Золотые ворота» в Сан-Франциско, требовавшую, чтобы город обустроил на мосту барьер против самоубийц. 

В дополнение к этим свидетельствам психического здоровья и заслуживающего всякого одобрения характера Джонса, имеются также высказывания личного врача Джонса о том, что священник был психически нормален и достоин восхищения как нравственно выдающаяся личность. Доктор Карлтон Гудлет, которого «Нью Йорк Таймс» назвала «выдающимся чернокожим врачом» из Сан-Франциско, посещал Джонса в Гайане. После этого Гудлет сообщил газете: «Я был убежден в том, что Джонс проводит в Гайане блестящий эксперимент. Там люди на самом деле обретают лучшую форму. Лучшую, чем та, что была бы у них, останься  они в Сан-Франциско». После массовой гибели людей доктор Гудлет в беседе с журналистами даже выставил диагноз, но не Джонсу, а его разочаровавшимся последователям: «Ко мне приходили покинувшие церковь. Это были просто пограничные невротики».

 Сказать, что Джима Джонса считали психически здоровым, было бы недооценкой — его считали блестящим целителем умов, великим «терапевтом». Многие из коммунаров до прихода к нему были наркоманами. Один из выживших при массовом умерщвлении, Тим Картер, сообщил Таймс, что в Калифорнии он «серьезно сидел на наркотиках», и Джонс исцелил его. Отец Тима Фрэнсис Картер (оба его сына были наркоманами), восхвалял лечение Джонса в разговоре с корреспондентом Таймс: вступив в Храм, «они оставили наркотики, реабилитировались и стали лучше». Оудел Роудс, другой выживший после катастрофы, был «героинозависимым из детройтского гетто. С помощью силы Джима Джонса он победил героин, сказал он. Он чувствовал, что его наставник нужен ему, чтобы идти правильной дорогой».

 После смертоубийства в Гайане последователи и друзья Джонса объявили его «параноиком». Стивен Джонс немедля поставил своему отцу диагноз – «психоз». Это мнение он тщательно держал при себе, пока «папа» был жив. Почему Стив Джонс решил, что его отец сумасшедший? Потому что он разрушил концлагерь, который юному Джонсу, очевидно, был очень дорог. «Он поломал всё, над чем я работал», - сказал Стивен Джонс. 

Один из адвокатов Джонса, Чарльз Гэри, называет коммуну «прекрасной жемчужиной. Не было ни расизма, ни сексизма, ни эйджизма, ни элитизма, ни голода». После массовой бойни Гэри заявил: «Я убежден, что этот парень был буйным сумасшедшим». Если Гэри был убежден в этом до 18 ноября 1978 года, то он нарушил нормы профессиональной этики адвоката и нравственной ответственности человека. А если он пришел к этому заключению только после того, как Джонс, наконец, исполнил свою многократно озвученную угрозу массового убийства и самоубийства, то в этом случае Гэри просто повторяет банальности за всеми остальными, объявляя сумасшедшим мертвого клиента, о котором он теперь может, ничего не опасаясь, говорить все что вздумается.

 Марк Лэйн, другой адвокат Джонса и признанный эксперт по заговорам и паранойе, описал Таймс своего клиента «параноидальным убийцей, который после четырех недель употребления наркотиков отдал приказы, которые привели в прошлый уик-энд к гибели сенатора Лео Дж. Райана...». Великий охотник за заговорами, таким образом, хочет оправдать Джонса, перекладывая вину не только на «паранойю», но и на наркотики. Между тем факты говорят, что Лэйн согласился быть адвокатом Джонса и продолжал представлять его интересы вплоть до самой катастрофы.

 Я привожу все эти сведения, чтобы подтвердить: до самого последнего момента ближайшее окружение Джонса не считало его психотиком. Их последующие заявления о паранойе Джонса не имеют разумных обоснований и, очевидно, служат цели выгородить самих себя. (Сегодня все, кто читает газеты и смотрит телевизор, 'знают', что массовые убийцы — сумасшедшие). Пока Джонс был жив, его друзья и последователи не считали его параноиком по простой причине — им нравилось то, что он делает. Сторонники Джонса полагают, что он был добрым человеком, который неожиданно сошел с ума. Я считаю, что он был злым человеком и что он был таким не только в день массового убийства. 

Был ли Джонс «сумасшедшим» до катастрофы, зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это слово. Очевидно однако, что задолго до нее поступки Джонса были отвратительными и злыми. Сталкиваясь с ними, последователи Джонса намеренно начинали смотреть в другую сторону. Это также очевидно. Рассмотрим следующие сообщения о поведении Джонса в тот период, когда его последователи и «сторонние» наблюдатели считали его не просто «нормальным», а «выдающимся».  

• Джонс настаивал на том, чтобы каждый [член коммуны] звал его «отцом» или «папой». Когда в коммуне возникали разногласия, ее члены повторяли, успокаивая друг друга и самих себя: "Папа знает лучше. Просто сделай то, что папа велит".
• У Джонса была жена, несколько любовниц, и он «имел секс» со многими женщинами и несколькими мужчинами в коммуне. «Он говорил их мужьям, [по словам его помощника Тима Картера] что делает это исключительно для того, чтобы помочь женщинам».

•  Джонс заявлял, что он был Иисусом Христом и что он способен излечить рак.  
•  По словам Джерри Паркса, помощника Джонса, «каждый [член коммуны], в том числе женщины, должны были признать свою гомосексуальность. Он был единственным гетеросексуалом»
• Несколько раз перед окончательным истреблением коммуны Джонс проводил репетиции массового убийства.  
• Члены коммуны должны были отдать свое имущество Джонсу и работать как рабы, их лишали еды и сна, они не могли покидать коммуну. 

      Невзирая на эти неприглядные факты (а также многие другие, здесь не перечисленные), прочитав тысячи слов о деле Джонстауна я не могу припомнить хотя бы одного комментатора — журналиста, политика, психиатра, кого угодно — кто описал бы преподобного Джима Джонса как просто злодея.

 Безумный, сумасшедший, больной, параноик и бесконечные вариации на эту тему — таково общее мнение. Суждение Джеймса Рестона о Джонсе было столь же удручающе типичным. Процитировав «одного из выдающихся представителей администрации Картера», согласно которому смертоубийство в Джонстауне стало симптомом «массового помешательства в эпоху пустоты», Рестон объявил: «Преподобный Джонс был «очевидно, слабоумным человеком». Такого рода диагнозы – малодушная реакция, которую инстинктивно выдают либеральные интеллектуалы, столкнувшись со злом.

Наиболее образный диагноз прозвучал, что неудивительно, со стороны психиатров. Высказывается доктор Томас Унгерлейдер, профессор психиатрии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе: «Я думаю, это все джунгли. Члены [коммуны] не получали сведений из окружающего мира. Они не читали журнал Тайм, не смотрели по вечерам новости…». А доктор Элвин Поуссэйн, профессор психиатрии из Гарварда, один из ведущих чернокожих психиатров Америки, предлагает такой откровенно постыдный диагноз: «Мы не можем с чистой совестью возложить вину на рядового миссионера из-за острого психоза у лидера… Гуманитарный эксперимент сам по себе не был провалом, провалом стал преподобный Джонс».

 Я думаю, мы способны на что-то более внятное. Факты – невзирая на Рестона и анонимного высокопоставленного чиновника администрации Картера – указывают на то, что Джонс был порочным, а не «слабоумным», и что его паства проявила массовую жестокость и трусость, а не «массовое безумие». Я считаю, что такие простые слова как «злонамеренный», «развращенный», «жестокий» и «трусливый» позволяют более адекватно описать произошедшее в Джонстауне, нежели «безумный лексикон», в который эти ужасающие события облекают сейчас.

Имеет место маскировка очевидного зла, которое мотивировало этого оскотинившегося тирана задолго до его «дегенерации в паранойю». Раньше этой маскировке служило намеренное отрицание значения поступков Джонса теми, кто знал его лично. Теперь – мгновенное превращение его из пророка в психотика. Журнал Тайм описал Джонса как «гуманитария родом из Индианы, дегенерировавшего в эгоманию и паранойю». Ньюсуик подтверждает такой диагноз: «Разум» Джонса, сообщают нам, «распался до паранойи».

 Возражаю. Фундаментально неверно рассматривать любой жест помощи бедному – вне зависимости от мотивов, методов и последствий – как «гуманитарное действие». Какой тиран не провозглашал, что им движет исключительно желание помочь беспомощным? Мы слишком хорошо знаем, что для жаждущих власти перспектива «помогать» жертвам ради улучшения их жизни представляет собой величайший соблазн. И этот соблазн как нельзя лучше дополняется соблазном добиться забвения через алкоголь и наркотики у тех, кто ищет сиюминутных и простых решений проблем своей жизни. Вот почему эти два типа людей так притягательны друг для друга, и вот почему каждый из них видит в компетентном, полагающемся на самого себя человеке - своего врага. Вот и вся «гуманитарность» Джонса.

Что касается его «паранойи». Есть мудрая пословица: «Что одному – здорово, то другому – отрава». Сходным образом мы можем допустить, что тот, кто является пророком для одного человека, может для другого оказаться параноиком. Утверждение о том, что Джонс «дегенерировал до паранойи», не соответствует реальности. 18 ноября 1978 года Джонс был тем же самым человеком, что и за день до этого дня, и за месяц до него, и за год. Джонс не изменился внезапно. Что внезапно изменилось – так это мнение, которого о нем придерживались люди из его окружения, и которое они высказывали.

 Нам не нужно объяснять то, что произошло в Джонстауне – с этим как раз все ясно. Нам нужно объяснить объяснения массового смертоубийства, предложенные нам законодателями мнений. В кратком изложении, это «метаобъяснение» могло бы выглядеть так: паранойя у мертвого и обесчещенного лидера «культа» возникла вследствие того, что его последователи и все остальные неожиданно обнаружили, что оказались в дураках, и это внезапно превратило их из подлипал и сочувствующих в психодиагностов.

Из массового убийства в Джонстауне можно и должно извлечь много уроков. То, что я пытаюсь донести, вкратце состоит в следующем: доступ к наркотикам влечет за собой «злоупотребление наркотиками», как это чопорно сейчас называют. В самом деле, а могло ли быть иначе? Почему в таком случае всех шокирует то, что доступ к свободе может повлечь за собой «злоупотребление свободой»? Бесспорно, злоупотребление свободой – подобно злоупотреблению алкоголем, наркотиками, пищей и любым другим дарами природы или человеческой изобретательности – небольшая цена, которую мы платим за безграничные пользы свободы.

То, что злоупотребление свободой влечет за собой угрозу жизни невинных людей – один из трагических фактов жизни. Дети, убитые в Джонстауне – мрачное напоминание о потрясающей власти родителей над детьми, которую коллективизация семьи только увеличивает, как это показал эксперимент с коммуной в Джонстауне и другие подобные ей эксперименты.

 Из 909 трупов, обнаруженных в Джонстауне, 260 были детскими. Их убили миролюбивые, «гуманитарные» последователи Преподобного Джонса. Подобно своему лидеру, эти палачи ненавидели открытое общество и «бежали» с родины, чтобы поселиться в социалистической стране. Мужчины и женщины Джонстауна отвергли свободу. Они поставили с ног на голову знаменитую максиму Патрика Генри – «Дайте мне свободу, или дайте мне смерть!» и присягнули на верность другой максиме – «Лучше дайте мне смерть, но не свободу!». Таковы факты, неопровержимые и неприглядные.

Что касается конгрессмена Райана и его группы, то они заплатили тяжкую цену за свои просчеты и наивность. После неоднократных предупреждений о Джонстауне и категорических просьб со стороны коммунаров не появляться у них, попытка «освободить» предполагаемых перебежчиков без адекватной вооруженной поддержки была столь же опрометчивой, как попытка перейти через Альпы без соответствующей обуви и одежды.

Когда конгрессмен Райан настоял на проведении своей инспекции-вторжения, дабы всучить им свободу, которую они проклинали, патриоты Джонстауна доказали, что готовы постоять за свои убеждения. Дело не только в том, что поступки говорят громче слов. Это само по себе очевидно. Важно помнить и то, что в самой основе риторики палачей – не важно, рядятся ли они в рясу священника, костюм политика или халат врача – «любовь» подразумевает «ненависть», а «я позабочусь о тебе» означает «я убью тебя».

Впервые опубликовано в "Inquiry" 5 февраля 1979 года.

Дама в коробке

Говорят, что в Нью-Йорке более 35 тысяч человек «проживают» в метро, переходах, вестибюлях, и коробках на улицах. Месяц назад одна из них — 61-летняя Ребекка Смит — замерзла насмерть в своей хижине, сооруженной из картонных коробок. Здесь, в жизни и смерти Ребекки Смит, кроется урок для нас всех.

Научиться жить компетентно — то есть так, чтобы уметь позаботиться о себе и по крайней мере, время от времени о других,  — задача, которая ожидается от каждого из нас.

Эта задача напоминает многие другие — научиться говорить, готовить еду, успокаивать ребенка, играть в теннис. Немногие люди доводят до совершенства тот или иной из этих навыков. Большинство упражняются в этом до степени, достаточной, чтобы жить. Некоторые сдаются и отказываются от борьбы. Другие не учатся тому, как жить, потому что не могут или не хотят учиться, и это различие нам зачастую увидеть очень трудно.

Не каждый знает, как готовить еду или играть в теннис. Почему, в таком случае, мы ожидаем, что каждый будет знать, как жить?

Такое ожидание у нас имеется потому, что каждый образованный человек сегодня «знает», что те, кто не живет компетентно («нормально»), больны — они страдают наиболее жестокой формой душевной болезни, известной психиатрической науке — «шизофренией». Предполагается, что эта идея полезна — полезна науке, обществу, но прежде всего — «пациентам», страдающем от заявленной немочи. Дело,однако, обстоит не так. Эта идея, в действительности, смертоносна. Почему? Потому что идеи влекут за собой последствия, и данная идея имеет смертоносные последствия.

Просмотрев газеты, мы выясняем, что в лучшие годы своей жизни, пока у нее подрастала дочь, миссис Смит провела в сумасшедшем доме с диагнозом «шизофрения».

Таким образом, первым последствием идеи шизофрении для миссис Смит стало десятилетнее заточение в сумасшедшем доме.

Вторым последствием этой идеи для нее стало электрошоковое «лечение».

Третьим последствием этой идеи для нее стало лечение психотропными препаратами.

А четвертым стала «деинституционализация».

«Психотропные лекарства» и «деинституционализация» - термины столь же гротескные и вводящие в заблуждение, как «шизофрения» - дополняют и подтверждают образный ряд этой «болезни» и ее «лечения».

Печальная правда заключается в том, что миссис Смит была человеком, который не заботился о себе. Это вызывает жалость. Но данную ситуацию делает трагедией наш отказ признать данный факт сам по себе, и вместо этого, возложение вины за ее судьбу на таинственную, в действительности, не существующую, болезнь.

Вследствие этого смещения понятий и мистификации мы сперва приняли (и все еще продолжаем принимать) за данность, будто недобровольное заточение в сумасшедшем доме — во время которого «шизофреники» еще сильнее утрачивают навыки жизни в обществе, чем до того — это разновидность терапии.

Поэтому, теперь мы соглашаемся, что после того, как «шизофреники» сделали сумасшедший дом своим домом, принудительно выставить их оттуда — это также форма терапии. Хотя институциональная психиатрия целиком выстроена из фальшивого врачевания и действительного принуждения, мы продолжаем удивляться тому, что предполагаемые получатели такой «помощи» ее не желают.

Когда миссис Смит умерла, ее дочь приехала в Нью-Йорк, чтобы забрать тело. Во время приготовления к похоронам, сообщают газеты, «...ей показали гроб, на котором была застежка. Она попросила другой. «Я не могу просто так запереть свою мать, - сказала она, - я не могу это сделать». Но миссис Смит была мертва. Запереть ее уже было невозможно. Когда миссис Смит была жива, кто-то запер ее. Данный парадокс иллюстрирует нашу безграничную небрежность в отношении душевной болезни, личной свободы и смерти.

По правде сказать, если бы миссис Смит не заперли в то время, когда ее держали взаперти, она могла бы умереть даже раньше. А если бы ее вообще не запирали и не «лечили» против воли, она могла бы не стать тем человеком, которым она стала.

Этого мы никогда не узнаем. Во что я верю — так это в то, что одиночество, бездомность и неспособность или нежелание устроить свою жизнь не являются симптомами заболевания (подобного раку или диабету).

Разумеется, такое знание — если предположить, что оно верно — не решит проблем, которые такие люди создают себе и другим. Однако, оно поможет нам воздержаться от того, чтобы сделать эти проблемы хуже, чем они были.

Но характерная черта истории целительства заключается в том, что люди обычно предпочтут лечение, которое убьет, отсутствию всякого лечения. Лечебные меры, нацеленные против несуществующей болезни «шизофрения», опасны вдвойне: они не только разрушают жизни «шизофреников», но и способность нешизофреников ясно рассмотреть, что именно причиняет страдания «пациентам».

Отрывок из книги "Терапевтическое государство: психиатрия в зеркале современных событий". Впервые опубликован в газете "Нью-Йорк таймс" 16 февраля 1982 года

Медикализация самоубийства

В наши времена всем известно, что самоубийство — это медицинская проблема. Не так давно все знали, что суицид - проблема религиозная, а также проблема уголовного права. Лишенный способности критического осмысления, разум человека склонен впитывать ошибку и умножать ее. Великий американский юморист Джош Биллингс (Генри Уилер Шоу, 1818-1885) был прав, когда говорил: «проблема не в том, что люди чего-то не знают; проблема в том, что люди знают что-то настолько, что это уже неправда». В средние века Святой Августин и святой Фома Аквинский объявили, что каждый, кто преднамеренно лишает себя жизни, данной ему Творцом, проявил пренебрежение волей и властью Бога и виновен в смертном грехе. В современном мире «самоубийство» было объявлено преступлением. Преступление суицида было упразднено в Великобритании Актом о суицидах 1961 года – те, кому не удалось завершить попытку суицида, впредь не подлежали уголовному преследованию. После 1776 года США приняли английскую систему уголовных мер против самоубийц, однако суды в Америке никогда не прибегали к этим мерам. Тем не менее, еще в 1963 году попытка суицида была тяжким преступлением в шести американских штатах – Северной и Южной Дакоте, Нью-Джерси, Неваде, Оклахоме и Вашингтоне. Сегодня практически каждый «знает», что самоубийство – это психическое заболевание, подтверждая тем самым мудрость наблюдения Иоганна Вольфганга фон Гете (1749 - 1832): «В газетах и энциклопедиях, в школах и университетах, ошибочное [мнение] всегда на поверхности, ему уютно и привольно оттого, что на его стороне большинство».
Поскольку медикализация подчинила себе наше осмысление любого рода людских проблем, мы связываем понятие «самоубийство» с понятием «профилактика», тем самым подразумевая утверждение, для которого нет доказательств - а именно, что самоубийство представляет собой «медицинскую проблему». Мы предотвращаем заболевания, но запрещаем преступления. Болезнь предотвращают, а не запрещают, даже тогда, когда для этого используются полномочия, предоставленные государством, как в случае с прививками. Вождение автомобиля в нетрезвом состоянии – это преступление, несмотря на то, что цель закона – предотвращать аварии, совершаемые пьяными водителями.
Предотвращение самоубийств следует называть «запретом самоубийств». Почему это важно? Потому что самоубийство – это деяние (то, что совершают), а не болезнь (то, что переносят). И потому что основной инструмент государства – это принуждение, а не терапия. Превентивные меры нацелены на то, чтобы нежелательные события не происходили. Запреты – на то, чтобы люди не участвовали в разновидностях поведения, признанных опасными для них самих или окружающих. Разница между этими двумя способами воздействовать на поведение человека или контролировать его, иллюстрируется разницей между «войной против рака» и «войной с наркотиками». Первую ведут с помощью денег и медицинской технологии, вторую – используя законы и тюрьмы.
Психиатрический взгляд на жизнь начал проявляться в «духе времени» современной Западной культуры в девятнадцатом веке и сформировался в ней окончательно в 1880-х, с появлением на сцене Фрейда. Его влияние состояло главным образом в успешной выработке и популяризации языка психопатологии и психотерапии. В 1939 году, в год его смерти, [известный американский поэт] Уистен Оден составил исключительно проницательную эпитафию: “. . . Хотя он часто был неправ, и иногда абсурден, / для нас он впредь не человек / но целый климат мнений, / в котором проводим мы наши непохожие жизни.”





“психическое заболевание” и утрата доверия


Люди знают, что повседневный язык преломляет общественные реалии согласно господствующим культурным верованиям, но практически не испытывают этого на себе. До тех пор, пока человек не попал в государственную систему психиатрического контроля, он едва ли поймет, как она в действительности работает, и какие угрозы фундаментальным правам человека она представляет. Как только человек становится «потребителем услуг в сфере охраны психического здоровья», он считается достойным доверия лишь постольку, поскольку он восхваляет систему. Когда он критикует ее, его отвергают в качестве индивида, не понимающего своего собственного болезненного состояния. (Критик психиатрии, не являющийся потребителем психиатрических услуг, скорее всего, также будет отвергнут).
Сегодня предотвращение суицидов – это широкомасштабное бюрократическое полицейско-психиатрическое предприятие.


С точки зрения юриста и психиатра, это медицинское лечение. С точки зрения предполагаемого самоубийцы, это лишение свободы. Нижеследующий отрывок из письма, полученного мной по электронной почте, представляет типичный пример «вмешательства с целью предотвратить суицид», представленный с точки зрения индивида, подвергшегося «профилактике»:


«Я – докторант по психологии… я был подавлен, и в поисках поддержки позвонил родителям и сообщил им о том, что чувствую склонность к суициду. Соответственно, они позвонили в полицию. Полицейские, приехав ко мне домой, надели на меня наручники и отвезли в местный «психиатрический центр».


После многочасового ожидания докторанта – который теперь назывался «пациент» - «обследовали». Психиатр «...поговорила со мной около 10 минут и решила, что в «моих лучших интересах» будет поместить меня в психиатрический стационар. Я, разумеется, протестовал, считая, что оторвать меня от повседневной жизни означает причинить больше вреда, чем пользы. Она, однако, не выразила сочувствия… спустя пять дней меня, наконец, выпустили. Я могу утверждать, что не получил пользы от нахождения в психиатрическом отделении. Я подавлен сегодня еще сильнее, чем до госпитализации, пережив шок от своего столкновения с системой оказания психиатрической помощи».


Руководители системы образования отрицают действительные последствия практики предотвращения суицидов в колледжах и университетах, и продолжают настаивать на закреплении медикализованной лжи.
Столкнувшись с тремя суицидами на протяжении нескольких месяцев, президент Корнелльского университета Дэвид Джэй. Скортон упивается собственными пошлостями: «В кампусе и вне его, среди молодых людей разразилась эпидемия самоубийств … Как отец, преподаватель, врач и президент университета, где мы недавно пережили кошмар многочисленных суицидов, я издавна был озабочен этим кризисом в национальной защите общественного здоровья».
Каждая отдельная смерть это кризис для семьи, которой она коснулась. Однако три смерти или тридцать смертей не составляют «эпидемию» или «национальный кризис защиты общественного здоровья» в стране с населением 300 миллионов человек
«Что же теперь?», - вопрошает Скортон. И отвечает: «Нам потребуется больше исследований в области факторов, ведущих к суицидам среди этой возрастной группы, а также и того, как выявить находящихся в наиболее рискованном состоянии… студенты должны знать, что обратиться за помощью – это умная идея».
Это ложь. Студент колледжа, доверяющий сотрудникам службы психического здоровья в своем учреждении, введен в заблуждение. Психиатр, психолог или социальный работник, нанятые колледжем, служат интересам колледжа, а не интересам студента.
Студент, обратившийся за помощью к такому «профессионалу», скорее окажется в ловушке и станет жертвой, чем укрепится в своих силах и получит помощь.
Так что же остается делать родителям юных взрослых, борющихся с рисками, присущими этому периоду жизни, чтобы защитить их? Они могут избегать обозначения своих детей в качестве «душевнобольных», просветить их о подлинной функции службы психического здоровья в школах, и таким образом оградить их от подобной «заботы».
И они могут продолжать исполнять свои родительские обязанности в отношении почти взрослых детей, проявляя свою любовь тем, чтобы выслушивать их, давать советы и поддерживать их в этой борьбе.

источник

Химические смирительные рубахи для детей

Группа врачей, написавших статью для февральского выпуска Journal of the American Medical Association, сообщила о том, что назначение психотропных средств дошкольникам «драматически увеличилось за период с 1991 по 1995 годы». В конце этого периода назначение риталина, прозака и других так называемых «психотропных лекарств» получали вдвое больше детей в возрасте от 2 до 4 лет, чем в начале. В своей передовице «Нью-Йорк Таймс» цитирует экспертов, назвавших эти данные «крайне удивительными». Они, однако, не более удивительны, чем открытие того факта, что лиса в курятнике из известной пословицы по-прежнему таскает цыплят.
В статье, опубликованной в январе 1957 года – на заре «новой психиатрической революции» – я заявил, что психиатрические препараты – это «химические смирительные рубахи», контролирующие, но не излечивающие людей, которых некоторые своекорыстно называют «пациентами».
В своей последней (майской) колонке я описал бушевавшую в XIX веке эпидемию психического заболевания под названием «мастурбационное безумие».
В этой статье я опишу современную эпидемию психического заболевания под названием «синдром дефицита внимания с гиперактивностью».
Чтобы оценить размах невежества, за счет которого существуют эти так называемые диагнозы, требуется внести ясность в отношении различий между понятиями «диагноз» и «заболевание».


Диагнозы – это не заболевания


Словарь Уэбстер определяет диагноз как «искусство определения заболевания исходя их его признаков и симптомов». Согласно Оксфордскому словарю английского языка, диагноз – это «установление природы болезненного состояния, а также [формально изложенное] мнение, вытекающее из такого исследования».
Понятие «диагноз» зависит от понятия «заболевание». Диагноз – это название болезни, точно так же как violet [фиалка – прим. перев.] – название цветка. Например, слово «диабет» обозначает разновидность ненормального метаболизма глюкозы. Заболевание как патология тела – заболевание в буквальном смысле – это ненормальный обмен веществ, а диагноз – «диабет» - его название. Телесную патологию диагностируют, обнаруживая отклонения (поражения) в телах или частях тел. Болезнь как патология тела может быть бессимптомной, и изменение нозологии (классификации заболеваний) может изменить название, но не реальность телесной патологии как заболевания. Если упустить из виду, что болезни – это природные явления, а диагнозы – это артефакты, созданные людьми, мы утратим возможность понимать использование понятия «диагноз» и злоупотребление им.
Манипулировать вещами трудно, порой невозможно. Манипулировать названиями легко, и мы делаем это постоянно. Violet может быть названием цветка, обозначением цвета [фиолетовый- прим. перев.] , женским именем или названием улицы. Сходным образом, термин, напоминающий заболевание, может быть обозначением телесного недомогания, неполадки в автомобиле, сбоя в компьютере, экономической системе или поведении отдельного человека или группы людей. Мы не можем различать буквальный и переносные смыслы слова «болезнь», если не установим его основное значение, согласимся с тем, что оно является буквальным, а все остальные его применения будем считать переносными значениями или "фигурами речи".
В соответствии с традиционной медицинской практикой, я рассматриваю в качестве основного значения слова «болезнь» телесное повреждение, понимаемое так, что это включает не только структурное повреждение, но и отклонения от нормальной физиологии, такие как повышенное кровяное давление или пониженное содержание красных кровяных клеток. Если применять это определение, то слово «диагноз», используемое буквально, относится к болезни и называет ее. А используемое в переносном смысле – относится к не-болезни и называет не-болезнь.
Определяя диагноз как мнение, Оксфордский словарь признает, что слово «диагноз» описывает суждение. Как правило, процесс диагностирования болезни начинается с самого пациента. Ему больно, его лихорадит или он испытывает сильную усталость, и он решает, что заболел. Если он жалуется на тело, то его жалоба в медицинском смысле представляет собой симптом, - медицинский термин, указывающий на то, что переживания пациента являются проявлениями болезни. Следует помнить, что симптом может указывать на присутствие действительного заболевания, а может и не указывать. Является ли симптом проявлением болезни, зависит от того, подтверждают ли это объективные данные, например, основанные на лабораторных анализах или исследовании образца ткани полученного с помощью биопсии. В отличие от так называемого «клинического диагноза», «патологический диагноз» целиком основывается на объективных – исторических, морфологических, химических, серологических, радиологических и других физико-химических данных. Исторически, научная медицина, в отличие от клинической медицины, опиралась на посмертное исследование тела. В современной медицине она все больше опирается на прижизненные научные исследования ненормального функционирования тела.



Диагностика заболевания: Cui Bono?



В отличие от заболеваний тела, психические заболевания диагностируют, обнаруживая у людей нежелательное поведение или приписывая им таковое. Телесные заболевания, например, рак или диабет, обнаруживают в теле. Психические болезни — например, клептоманию или шизофрению — в социальном контексте. Диагноз психического заболевания подтверждает его собственный статус болезни. Болезнь как психопатология не может быть бессимптомной, и изменение нозологии способно превратить болезнь в не-болезнь и наоборот (например, гомосексуализм — в гражданское право, а курение — в "злоупотребление веществом "табак"). Психические заболевания — это диагнозы, а не болезни. Соответственно, психиатрические диагнозы (каким бы образом они ни были созданы) — это психические болезни по определению (или «расстройства», если прибегнуть к излюбленной словесной уловке профессионалов психиатрического здравоохранения). Чтобы понять скорее тактическое, чем описательное, употребление таких слов как «больной» и «пациент», нам следует, вслед за Цицероном, задаться вопросом Cui Bono?  (Кому выгодно?).

Важность постановки (прежде всего — перед самим собой) этого вопроса Цицерон объяснял следующим образом: «Рассматривая дело, [знаменитый судья Луций Кассий] неизменно задавался вопросом: кто извлек из этого выгоду? Людская природа такова, что никто не пойдет на преступление, не надеясь что-то на этом приобрести». Mutatis Mutandis, [Внеся необходимые изменения (лат.) - прим. перев. ] никто не заявит, что он или кто-то другой болен, не имея надежды на какую-то пользу [от такого заявления]. Блага, которые индивид получает от такого утверждения, варьируются от получения медицинской помощи самому себе до оправдания принудительного контроля над Другим за счет того, что принуждение определяют как «помощь». Вот свидетельства этому.

Болезнь мастурбации поражала главным образом детей. Точно также — болезнь гиперактивности.
Заболевание мастурбацией причиняло страдания родителям, учителям, и другим взрослым, но не тем, кого назначили в пациенты.
Заболевание гиперактивностью причиняет страдание и не причиняет страданий тем же самым группам людей соответственно.
Заболевание мастурбацией лечили с помощью механических ограничений, насильно накладываемых на тела детей.
Заболевание гиперактивностью лечат с помощью химических ограничений, принудительно вводимых в организм ребенка.
Болезнь мастурбации была излюбленным диагнозом врачей и родителей, имевших место с проблемными детьми в XIX веке.
Расстройство дефицита внимания с гиперактивностью — любимый диагноз врачей и родителей, имеющих место с проблемными детьми сегодня.
Как я подчеркивал, верование в мастурбационное безумие отнюдь не было невинной ошибкой. Не является ею и вера в СДВГ. Каждое из этих верований — проявление беспокойства взрослых по поводу определенной деятельности детского периода и их усилий поставить под контроль эти действия или искоренить их, дабы восстановить свой комфорт, а также стремления медицинской профессии диагностировать тревожащие виды детского поведения, оправдывая тем самым усмирение детей с помощью препаратов, объявленных терапевтическими.

В прежние времена шарлатаны предлагали поддельные лекарства для настоящих заболеваний. Сегодня они предлагают действительные лечебные меры для поддельных болезней.

Впервые опубликовано:

Szasz T., Chemical Straightjackets for Children. Ideas on Liberty, 50: 38-39 (July), 2000

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

Позор медицины: прославляя принуждение

Впервые опубликовано в

The Freeman, March 2011 • Volume: 61 • Issue: 2 •



“Принуждение — это субъективный ответ на определенное вмешательство. Оно считается достойной сожаления, но необходимой частью заботы о людях с психиатрическими заболеваниями”.
Это определение санкционированного государством принудительного контроля невиновных людей, именуемых психически больными, со стороны людей, именуемых психиатрами, предложено Джилсом Ньютон-Хоузом (Giles Newton-Howes), заслуженным старшим преподавателем Департамента психологической медицины в лондонском Империал-колледже, а также консультирующим психиатром Совета по здравоохранению района Хокс Бэй в Напиере, Новая Зеландия, в передовой статье июньского выпуска за 2010 год журнала «The Psychiatrist», издаваемого Королевским колледжем психиатров Великобритании

В современном английском языке слово «принуждение» имеет ясное и непротиворечивое значение. Словарь «Мерриэм-Уэбстер» определяет его как «акт, процесс или власть принуждать;... <обязательство, полученное под принуждением, не является действительным> . . . синонимы: выкручивание рук, давление, понуждение, сила... . . .; близкие антонимы: согласие, одобрение, позволение.” Очевидно, что принуждение не является «субъективным ответом» притесняемого индивида; это объективное, поддающееся наблюдению действие со стороны притеснителя.
Согласно авторитетному Юридическому словарю Блэка (Black’s Law Dictionary), отношения между психиатром в больнице и пациентом очевидно представляют собой принуждение: «ПРИНУЖДЕНИЕ. Понуждение; ограничение; побуждение применением силы».
Современные, просвещенные нейронауками практические психиатры, хвастают своей любовью к власти, которой они наделены в отношении своих пленников.

В своей книге «Weekends at Bellevue», Джули Холлэнд (Julie Holland) поясняет:

Почему я так привязана к этой группе пациентов? Безумие меня всегда завораживало. ... И теперь я — врач, ответственный за приемный покой в больнице Беллевю . . . я руковожу двумя пятнадцатичасовыми ночными сменами в субботу и воскресенье. Меня называют «врач по выходным». Для меня это просто психиатрический рок-н-ролл, мой концерт в субботу вечером... [полиция доставляет заключенного, который проходит детоксикацию после метадона] Я захожу внутрь поговорить с Нэнси [медсестрой]. Коп хочет решить вопрос. Заключенный хочет метадона. Похоже, нам следует извлечь из ситуации то, что возможно. Мы решаем сделать нечто такое, что нарушит абсолютно все правила. Больше я не поступала так ни до, ни после: я говорю пациенту, что мы сделаем ему инъекцию метадона, и ввожу торазин (аминазин — прим. перев.) Иногда цель оправдывает средства немедленно. Он затихает, полицейский счастлив, они уезжают, а мы можем продолжать ночное дежурство.

Разумеется, санкционированный государством принудительный контроль группы невиновных людей со стороны другой группы, которая уполномочена их контролировать, стар как мир. Прототип такого контроля мы называем «рабство». Опираясь на религиозные и философские авторитеты, сторонники таких систем институционального господства и подчинения всегда ощущали моральное превосходство по отношению к тем, кто отвергал их доводы и выступал против их власти. Сегодня система, основанная на тех же самых вековых оправданиях, называется «психиатрия». Я называю ее «психиатрическое рабство».

“Если не считать рабство злом, - сказал Авраам Линкольн, - то зла вообще нет. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо думал или чувствовал иначе». Рабство — это зло потому, что оно наделяет одну группу людей властью лишать другую группу людей свободы на основании того, кто они такие, а не того, что они делают. Когда я рос в послевоенной Венгрии, после Первой мировой войны, о Линкольне мне было известно очень немногое. Однако интуитивно я понимал, что если господство со стороны психиатра над душевнобольным не является злом — то зла нет вообще. Я не помню, чтобы когда-либо чувствовал или думал иначе.

Зло. Однако, необходимое.

Спустя несколько десятилетий я узнал больше о сложных, запутанных и противоречащих друг другу воззрениях Линкольна на рабство, а также о непоследовательной страстной приверженности либералов принципу личного самоопределения как опоры индивидуальной свободы ― и их склонности отводить взор от психиатрического рабства ― как неотъемлемой части общественно-политического устройства современных западных обществ.

В 1999 году в редакционной статье в «British Medical Journal» было размещено следующее предупреждение: “Возрастающее на них [психиатров] давление с требованием предоставить обществу защиту, пожалуй, было неизбежно, учитывая усиление биопсихомедицинской парадигмы в качестве объяснений тяготам существования в современном западном обществе. Психиатры сыграли свою роль в том, чтобы стяжать власть объяснять, классифицировать, управлять и делать прогнозы в таких ситуациях, когда недвусмысленно определенное заболевание (вероятно, единственное четкое обоснование для этого) отсутствовало.”

Такие предупреждения не остановили психиатров от бесстыдных заявлений о природе психиатрии как действительной отрасли медицины. В редакционной статье в сентябрьском выпуске «Current Psychiatry» за 2010 год, озаглавленной “Интегрируя психиатрию с другими медицинскими специальностями», психиатр Генри Насралла, профессор психиатрии в университете колледжа медицины Цинциннати, (моей альма- матер), пишет следующее: “Будучи специальностью, имеющей дело с расстройствами мозга, психиатрия сегодня куда теснее связана с другими медицинскими и хирургическими специальностями, чем в прошлом. Психиатрия больше не рассматривается как «иная» дисциплина. . . .” Где возмущение этой бесстыдной ложью? Его нет.

Забытые нарушения прав человека

Попрание прав человека рабством, колониальной системой, инквизицией, национал-социализмом и коммунизмом хорошо задокументированы. Случайные сообщения о нарушениях прав человека психиатрией изобилуют на страницах газет и журналов. Их быстро забывают, как отдельные «злоупотребления», исключение из правила. Более 50 лет назад я поставил себе задачу — не дать профессии и обществу забыть о том, что психиатрия — притеснение пациента психиатром, сегодня оправдываемое освобождением пациента от заболевания, которое лишает его свободы и ответственности — принадлежит к тому же самому пантеону притеснений, что и рабство, колониализм, инквизиция, национал-социализм, интернационал-социализм (коммунизм), и те институты принудительного улучшения человечества, которые еще не изобретены.

Шестьдесят лет тому назад, когда я был молод, роль «принудительного спасителя», присущая психиатру, вызывала у него обеспокоенность. Сейчас, когда я стар, он гордится ею. Вот, на мой взгляд, общий итог «прогресса», достигнутого современной, «научной психиатрией». Согласно устрашающему трюизму, история учит нас тому, что она ничему нас не учит. “Защищаться от коррупции и тирании нужно до того, как она завладела нами. Лучше не пускать волка в овчарню, чем рассчитывать на то, что удастся выдрать ему зубы и когти после того, как он туда залез”. - утверждал Томас Джефферсон в 1782 году

Но этот волк никуда не лезет. Он неотъемлем от природы человека, и его нам нужно изгонять из наших собственных душ, раз за разом.


В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

Без смысла: был ли замысел у массового убийцы в Тусконе?

Желают ли люди знать, почему молодой человек по имени Джаред Ли Лофнер совершил 8 января 2011 года массовое убийство в Тусконе, Аризона? Я думаю, нет. Политики, психиатры, авторитетные деятели и пресса в один голос утверждают, что поступок Лофнера - это «бессмысленное» проявление психического заболевания. Верование в то, что несуществующая «психическая болезнь» вызывает массовое убийство, сродни детской вере в Деда Мороза. Оно ложное, но утешает верующих. Великий французский писатель Мишель Монтень (1533-1592) проницательно отмечал: «Ни во что не веруют столь же твердо, как в то, о чем практически ничего неизвестно».

Незадолго до своей расстрельной вылазки Лофнер изготовил видеозапись, которую он озаглавил «Мои последние мысли». В ней он говорит следующее: «Всем людям нужен сон. Джаред Лофнер – человек. Следовательно, Джареду Лофнеру нужен сон». Утром, перед тем как устроить расстрел, он разместил у себя в MySpace сообщение, подтверждающее, что у него имелось ощущение, будто «веревочка довилась до конца», и решение покончить с жизнью: «До свидания. Дорогие друзья… пожалуйста, не сердитесь на меня».

“Война суть продолжение политики иным средствами”, - говорил прусский генерал Карл фон Клаузевиц (1780-1831). Я полагаю, что массовое убийство, такое как поступок Лофнера, - это продолжение самоубийства иными средствами. Иногда такой поступок называют «самоубийство по доверенности (чужими руками)» или «самоубийство с помощью копов».

Лофнер, если цитировать его метафору, «отошел ко сну». То же самое предстоит и нам, если мы предпочтем уверовать, будто его разрушительные и саморазрушительные действия – бессмысленный «продукт психического заболевания», а не результат запланированного, «осмысленного» решения.
Вторая точка зрения сегодня непопулярна и неприемлема, потому что признает за Лофнером причастность к человеческому роду и свободную волю – именно те качества, которые психиатры, при пособничестве и подстрекательстве системы уголовного правосудия, стремятся отнять у индивидов, которых они объявляют «сумасшедшими». Этот медикализованный подход к определенным проступкам – как правило, тем преступлениям, которые особенно сильно шокируют публику – по причинам, которые я неоднократно излагал ранее, широко принят в нашем обществе, и его разделяют как правые, так и левые.

В нормальной ситуации мы выводим мотивы для поступка из его последствий. Для Лофнера одним из последствий его поступка стало то, что его жизнь закончена, – если не биологически, то по меньшей мере социально. Лофнер хорошо осознавал свою неудачу в переходе от детства к жизни взрослого. После нескольких лет бесплодных терзаний, он решил подвести свою жизнь к драматическому концу. Он совершил массовое убийство и дал уничтожить себя обществу, которое, по его мнению, не позволило ему преуспеть.

Подобно любому иному поступку, преступление Лофнера не было чем-то бессмысленным, если мы готовы мысленно поставить себя на его место. Разумеется, смысла у него нет, если мы к этому не готовы, предпочитаем отрицать личность у такого действующего лица, и априорно отвергаем у него наличие свободной воли, приписывая его действия не личному решению, а «психическому заболеванию».


Преступление предполагается; безумие утверждают с уверенностью


Все, что мы знаем о Лофнере достоверно – это личность стрелявшего. Почему он совершил это преступление, нам неизвестно. Тем не менее, в соответствии с ритуалом, комментаторы называют Лофнера «предполагаемым стрелком», в то же самое время уверенно заявляя, что он безумный, сумасшедший, лунатик, психически больной, шизофреник. Бывший вице-президент Дик Чейни заявил «Эн-Би-Си ньюс»: «Нам следует проявлять осторожность в предположениях, будто остальное общество, или политический класс, несет ответственность за то, что произошло, в то время как на самом деле это был обезумевший, сумасшедший индивид, совершивший преступление».

Э. Фуллер Тори, признанный эксперт по убийцам-шизофреникам, соглашается с этим взглядом. Он называет Лофнера «Предполагаемым стрелком» и утверждает, что «Сообщают о наличии у него симптомов, связанных с шизофренией… он практически точно был глубоко психически болен, но не получал лечения …. Эти трагедии являются неизбежным результатом пяти десятилетий провальной политики в области психического здравоохранения”.

В глазах Торри, проблема состоит в том, что граждане имеют свободу совершать преступления, а затем расплачиваться за содеянное, а решение для нее заключается в усилении традиционной право-психиатрической практики лишать свободы невиновных граждан и называть это «госпитализацией», «лечением» и даже «предотвращением самоубийств и преступлений».
Он пишет: «Выход из этой ситуации очевиден: обеспечить, чтобы индивиды с серьезными психическими расстройствами получали лечение. Ошибка состояла не в том, чтобы опустошить больницы нации, а в игнорировании потребностей освобожденных пациентов в лечении… окружающие не знают, что они больны, и что закон должен требовать от них получать амбулаторное лечение, включая препараты и консультирование… если же они не подчиняются предписанному судом лечебному плану, они могут и должны быть недобровольно помещены в больницу».

Напротив, Эшли Фигэроа, (Ashley Figueroa), бывшая подружка Лофнера, [не считает Лофнера душевнобольным.] Она сообщила «Эй-Би-Си ньюс», что вспоминает Лофнера как «наркомана, злившегося на правительство… думаю, что он все время притворялся [когда изображал гнев и раздраженность]… думаю, что он все это спланировал заранее». Автор, пишущий для Salon.com, добавляет: “Фигэроа не врач, и эти утверждения противоречат мнению наиболее авторитетных специалистов в области психиатрии». (Доктор Э. Фуллер Тори заявил в интервью Salon, что Лофнер выглядит как «случай параноидной шизофрении из учебника»).

Воистину так, Фигэроа не «врач». Что ж, требуется ли нам медицинская степень для того, чтобы объявить шизофреником индивида, которого мы ни разу не видели лично? А тот факт, что Фигэроа лично знала Лофнера и поддерживала с ним действительные межличностные отношения, и в самом деле ничего не значит?

Властям, как в Аризоне, так и на национальном уровне, не понадобилось много времени, чтобы, следуя совету Торри “лечить будущих шизофреников-убийц”, приступить к ограничению свобод для всех американцев. 15 января 2011, спустя ровно неделю после массового расстрела, совершенного Лофнером, одна из его жертв, 63-летний Эрик Фуллер, ветеран боевых действий, посетил телевизионный форум, посвященный “помощи в лечении со стороны общества”. В рамках дискуссии, он сердито выкрикнул оппоненту: “Ты – покойник”. Слова Фуллера истолковали как угрозу, и его немедленно подвергли недобровольной психиатрической госпитализации для экспертного освидетельствования. Согласно “Си-Би-Эс ньюс”, “[представитель по связям с прессой шерифа округа Пима Джейсон] Огэн заявил, что именно больница решит, когда Фуллера можно будет освободить”.

Затем война со словами продолжилась в Конгрессе. До тусконского расстрела республиканцы, выступая против программы медицинской реформы Барака Обамы, называли этот законопроект “убийством рабочих мест” (job killing). В течение суток фраза исчезла из политического словаря – ее вытеснили “разрушение труда” и другие метафоры. Обозреватель “Вашингтон пост” Дана Милбэнк высказал глупую похвалу этому образцу семантической хирургии: “[Спикер палаты представителей Джон] Бёхнер в двух заявлениях на своей веб-странице опустил фразу “убийство работы” и заменил ее на “сокрушение работы” и “разрушение работы”. Лидер большинства в Палате представителей Эрик Кантор... не позволил слову на “k” [killing, то есть "убийство" - прим. перев.] сорваться с языка на пресс-конференции во вторник… Новое республиканское большинство в целом продемонстрировало навык, которых не доставало руководству республиканцев на протяжении последних двух лет: самоконтроль”.

Преданные идее, будто у нас в Америке имеются два типа нарушителей закона – здравомыслящие и сумасшедшие – мы неспособны посмотреть на людские проблемы, которые мы называем “психические заболевания”. Но, дабы не расстраиваться, мы всегда властны что-то подправить у себя в словаре.

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения доктора Томаса Саса

О неправомерности «психиатрической библии»

“Эксперты по психическому здоровью задаются вопросом, останется ли нормальным хоть кто-нибудь». Так выглядит заголовок сообщения агентства «Рейтер» от 27 июля этого года. «Эксперты» предупреждают, что пятая версия Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM), публикация которой ожидается в 2013 году, «может означать, что вскоре в качестве нормального не будут признавать никого… многие люди, которых прежде считали вполне здоровыми, в будущем будут признаны больными».
Что ж, это не новость. Более двухсот лет тому назад Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749-1832) предупреждал: «Я верю, что в конце концов гуманизм победит, но боюсь, что к этому времени мир превратится в большую больницу, в которой каждый человек будет служить сиделкой кому-то ещё».

Кроме того, Гёте предвидел нравственную пустоту «гуманитарной науки», на которой будет строиться такая терапевтическая тирания: «Я бы ни за что не осознал, насколько люди ничтожны, и как мало их заботят истинно высокие цели, если бы не испытал их в собственных научных исследованиях. Так я увидел, что в большинстве своем они заботятся о науке лишь в той степени, в которой она может прокормить их, и что они будут поклоняться ошибке, если таковая сулит им пропитание».

Глубина, до которой с готовностью опускаются такие люди при условии, что поклонение ошибке приносит славу и удачу, стала очевидна в двадцатом веке.

Великий бразильский писатель и драматург Хоакин Мариа Мачадо де Ассис (1839–1908), создал донаучную литературную сатиру на темное искусство психиатрического диагноза и движущие им влечения: жажду контролировать собратьев и ненасытное тщеславие дутого эксперта. Его короткий рассказ “O alienista” (1882, “Психиатр”) - это сказка о знаменитом враче, вышедшем на пенсию и уехавшем в маленький городок, чтобы продолжить научное исследование человеческого разума. Он обнаруживает безумие у всё большего и большего числа горожан, так что каждого из них требуется поместить в организованное им психиатрическое заведение. В конце концов, он в одиночестве остается на свободе. В то самое время, когда современная психиатрия приобретала статус полноправной медицинской специальности, Мачадо де Ассис распознал и разоблачил антинаучно-садистский характер, неотъемлемо ей присущий.

Французскому драматургу Жюлю Ромену (Jules Romains, (1885–1972)) осталось только привлечь общественное внимание к развращению медицины политической властью. “Для меня - дело принципа, - заявляет его герой Доктор Стук (1923), - рассматривать все население как наших пациентов... “Здоровье” - это слово, которое мы также могли бы вычеркнуть из наших словарей. … Если все обдумать, Вас поразит, насколько оно связано с восхитительным понятием “нация в военной форме” - понятием, в котором наши современные государства черпают свою силу”.

Зигмунд Фрейд (1856–1939) также сыграл важную роль в том, чтобы убедить людей в том, что здоровье - это ненормальное состояние. В этом смысле показательна старая шутка: “Если пациент пришел прежде назначенного времени, он нервозен, если пришел вовремя – он навязчиво-компульсивен, а если опоздал – враждебен”.

Отдельные психиатрические диагнозы не избежали профессиональной критики. Стремясь создать себе известность в качестве психиатров, “критики” отрицают тот или иной диагноз (например, гомосексуальность) или “чрезмерное диагностирование” (СДВГ), однако продолжают почитать Американскую психиатрическую ассоциацию (АПА) в качестве научной организации, а различные перевоплощения DSM – в качестве уважаемых правоустанавдивающих документов. Это нечестно. DSM ставит нас перед вызовом - лишить АПА и DSM правомерности в качестве источников ложной экспертизы, а не отвлекать внимание от их фундаментально ложного характера засчет высмеивания того или иного “диагноза” и попыток добиться его исключения из волшебного списка.

Я настойчиво отрицал такой избирательный подход. В своей статье “Миф душевной болезни”, обнародованной в 1960-м году, а затем в книге, выпущенной спустя год под этим же названием, я недвусмысленно изложил свою точку зрения. Я предложил рассматривать явления, которые принято называть “психическими заболеваниями”, в качестве таких разновидностей поведения, которые мешают окружающим (а иногда самому человеку); отвергнуть взгляд на “психически больных” как на беспомощные жертвы патобиологических событий, которые ими не контролируются; и отказаться участвовать в принудительных психиатрических практиках как несовместимых с основополагающими моральными ценностями свободного общества. Иными словами, я отверг власть Американской психиатрической ассоциации в качестве правоустанавливающей организации, а DSM – в качестве правоустанавливающего документа. Я считаю, что требуется никак не меньше, чтобы восполнить ущерб, нанесенный последовательными переизданиями “психиатрической библии”.

Утверждение политической властью.

Однако времена изменились. Пятьдесят лет назад имело смысл настаивать на том, что “психические болезни” - это не заболевания. Сегодня это смысла не имеет. Профессиональные дебаты о том, что составляет психическое заболевание, а что – нет, сменились судебно-политическими постановлениями на этот счет. Противоречие в вопросе о том, какова природа так называемых психических заболеваний/расстройств, решено носителями политической власти: они постановили, что “психическое заболевание - такая же болезнь, как и любая другая”. Политическая власть и профессиональное своекорыстие объединили усилия в том, чтобы превратить ложные верования в лгущие факты: “Психическое заболевание можно точно диагностировать и успешно лечить, точно также, как это происходит с физическим заболеванием” (Президент Уильям Клинтон, 1999) “Точно также, как расстройства могут произойти с сердцем, почками и печенью, также они могут произойти и с мозгом” (Генеральный хирург Дэвид Сэтчер, 1999).

Заявление о том, что “психические заболевания педставляют собой диагностируемые расстройства мозга” не основаны ни на каких научных исследованиях. Они опираются на обман и, пожалуй, самообман. Мое утверждение о том, что психические заболевания – это фиктивные заболевания, также не опирается на научные исследования. Оно опирается на научно-материалистическое определение болезни как структурного или функционального изменения клеток, тканей или органов - которым пользуется специалист по патологии.
Если принять это определение заболевания, из него следует, что психическое заболевание – это фигура речи, и утверждать такой взгляд означает утверждать аналитическую истину, не поддающуюся эмпирической фальсификации.

На протяжени столетий теократические государства исполняло власть и использовало силу во имя Бога. Основатели стремились оградить американский народ от религиозной тирании государства. Они не предвидели, и не могли предвидеть того, что однажды медицина станет религией, и что союз между медициной и государством станет угрожать личной свободе и ответственности точно так же, как им угрожал союз между церковью и государством.

Основатели столкнулись с вызовом – отделить исцеление душ священниками от контроля над людьми со стороны политиков. Сегодня терапевтическое государство исполняет власть и применяет силу во имя здоровья. Перед нами стоит вызов отделить договорное лечение пациентов врачами от принудительного контроля со стороны агентов государства, претендующих на роль целителей.

Когда психиатрия была в младенческом возрасте, вера в то, что все человеческие “неадекватности” - это проявления заболеваний мозга, составляла наивную ошибку. Когда психиатрия вступила в зрелый возраст, эта ошибка стала достоверной научной теорией, составляющей оправдание для мощной идеологии а также институтов власти, на неё опирающихся. Сегодня, в своей старости, психиатрия представляет собой обман и самообман – принуждение, замаскированное под объективную науку “медицинский диагноз” и великодушную помощь (“медицинское лечение”). В результате, если перефразировать Оруэлла, говорить правду становится “революционным актом”.

Впервые опубликовано:
"FREEMAN"• December 2010 • Vol. 60/Issue 10

В русском переводе опубликовано с любезного разрешения автора